Глава 4. Инструмент и наживка
Я слушал, как Лиза болтала о своей жизни, о философии, о своей глупой собаке, которую она спасла с улицы, и думал о том, что передо мной сидит идеальный инструмент.
Именно в этот момент, когда она рассказывала о том, как её преподаватель по философии объяснял природу реальности, я понял кое-что очень важное. Если моя встреча со стариком на мосту — это не галлюцинация, если это не психическое расстройство, если это действительно произошло в реальности, то это означает, что мир работает не так, как я думал. Это означает, что логика и физика — это неполная картина. Это означает, что существует что-то другое, что-то, что я всегда презирал как суеверие.
Магия.
Или что-то близкое к этому. Нечто мистическое. Нечто, что не объясняется рационально, но существует. И если это существует, то я не смогу разобраться с этим, используя те методы, которые использовал раньше. Математика не поможет. Логика не поможет. Даже красота и обаяние — мои основные инструменты — не помогут против силы, которая может рассечь человеческий глаз изнутри.
Мой ум, привыкший работать с уравнениями, с доказательствами, с системами, которые либо сходятся, либо нет, отказывался просто принять существование чего-то, что нельзя формализовать. Я пытался представить это как аксиому — новое правило игры, которое я не выбирал, но с которым обязан считаться, если хочу выжить в изменившихся условиях задачи. Проблема заключалась в том, что у меня не было ни одной другой аксиомы, чтобы построить систему. Только один факт: старик существует, и его существование нарушает всё, что я знал о мире. Из одного факта нельзя вывести теорию. Нужны данные. Нужны свидетели. Нужен кто-то, кто уже был знаком с этой странной, непонятной алгеброй реальности.
Мне нужна была помощь, хотя я не хотел этого признавать.
Мне нужен был человек, который понимает мистику, который верит в сверхъестественное, который может направить меня в этот новый мир, о котором я не знал ничего.
И тогда я посмотрел на Лизу.
Она была идеальна.
Не потому, что она была особенно умна — нет, она была одной из самых глупых девушек, которых я знал. Не потому, что она была особенно красива — её красота была мягкой, неприметной, легко забываемой. Но она была идеальна, потому что она верила. Она верила в добро. Она верила в людей. Она верила в магию, в ангелов, в судьбу, в то, что мир имеет смысл и правила, которые нельзя нарушить.
Все девушки помешаны на всякой мистике. Они читают книги про магию, смотрят фильмы про ведьм, гадают на картах, верят в гороскопы. Но Лиза — она была особенно уязвима для этого. Потому что её наивность была не маской, не игрой, не инструментом. Она была реальной.
Я вспомнил один случай из школы. Тогда Лиза нашла на морозе полудохлого котёнка возле мусорных баков и две недели таскала его в рюкзаке на уроки, кормила из пипетки, прятала от завуча под партой, хотя все, включая меня, говорили ей, что животное всё равно умрёт, что не стоит тратить силы. Котёнок выжил. Она назвала его каким-то нелепым именем, кажется, Лучик, и наверняка до сих пор хранит его фотографии в телефоне. Тогда я смеялся над ней вместе с остальными. Сейчас, вспоминая это, я понимал, что смеялся не над глупостью, а над тем, чего у меня самого никогда не было — способностью верить во что-то настолько сильно, чтобы действовать вопреки очевидности.
Я мог её использовать.
Я дождался, пока она закончит рассказ о философии, и потом я сказал:
— Хочешь услышать интересную историю?
Лиза сразу же повернулась ко мне, её глаза светлели от любопытства.
— Конечно! — сказала она. — Люблю интересные истории.
Я начал рассказывать.
Я рассказал ей о парне — не о себе, конечно, я был осторожен в этом. Я рассказал о парне, который был совершенно обычным, ничем не примечательным. Парень, который жил своей жизнью, не задавая вопросов, не сомневаясь в реальности, в которой он жил.
И потом этому парню произошло что-то странное. Он встретил человека, который был не совсем человеком. Или, может быть, был совсем человеком, но человеком из другого мира, из другой реальности, из другого способа существования.
Этот человек сказал парню несколько слов, сделал какой-то жест, и что-то изменилось. Реальность сломалась. Мир, который казался парню таким логичным и понятным, внезапно стал иррациональным, полным смысла, который скрывался за каждым поворотом.
Я описывал этого воображаемого парня в деталях, которые на самом деле принадлежали мне, — холод перил под ладонями, вкус апрельского воздуха, ощущение, что мир сузился до одной точки на мосту. Я менял только имена и лица, оставляя суть нетронутой, потому что знал: чем правдивее звучит ложь, тем охотнее в неё верят. Я не был настолько глуп, чтобы рассказать всё как есть, — это выдало бы меня, сделало бы уязвимым. Но полуправда работала лучше самой изощрённой выдумки, потому что за ней стояла настоящая боль, настоящий страх, который Лиза не могла не почувствовать, даже не зная его источника.
Лиза слушала. Она слушала очень внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. Она просто впивалась в каждое слово, в каждый образ, в каждый намёк на что-то большее, чем обычная жизнь.
Я рассказал, как этот парень попытался объяснить что-то произошедшее логически. Как он перебирал варианты — галлюцинация, психическое расстройство, сон. Как он пытался втиснуть иррациональное в рамки рациональности. И как ничего не сработало.
Потом я сказал, что после всего этого он понимает, что логика — это не инструмент для понимания мира. Логика — это клетка, в которой люди прячут свои глаза, чтобы не видеть то, что слишком странно, чтобы быть истинным.
Я закончил рассказ и посмотрел на Лизу.
Её лицо было бледным. Её глаза были широко раскрыты. Она буквально висела на моих словах, как цыпленок, который только что вылупился и видит мир в первый раз.
— И что произошло потом? — спросила она шёпотом.
— Я не знаю, — ответил я. — Рассказ кончился там. Но я знаю, что этот парень больше не может жить старой жизнью. Он должен узнать, что это был за человек. Он должен узнать, почему это произошло. Он должен узнать, как жить в этом новом мире, где логика — это не закон, а просто удобное объяснение для тех, кто слишком испуган, чтобы смотреть дальше.
Лиза встала со скамейки, как будто её ударили электрическим током.
— Погодите! — сказала она, и её голос был полон озарения. — Это похоже на...
Она начала перечислять. Легенды о выборе. Библейские истории об ангелах, которые приходили к людям и назначали им миссии. Мифология о богах, которые выбирали смертных. Литература, полная историй о людях, которые были отмечены чем-то большим, чем они сами.
И я слушал, как она перепрыгивала от одной идеи к другой, как она соединяла точки, как она начинала видеть паттерны в том, что я ей рассказал.
— Это может быть дар, — говорила она. — Или проклятие. Или оба одновременно. Выбор и наказание...
И потом она ахнула.
Ахнула так, как будто вспомнила что-то очень важное, что-то, что могло изменить всё.
— Знаю! — воскликнула она. — Знаю, что нам надо делать!
Она указала на другой конец парка. На дальнюю скамейку, где под тенью старого тополя сидела фигура в чёрном. Даже с расстояния в сто метров было видно, что это была очень старая женщина, что её одежда была чёрной как смерть, что она казалась больше привидением, чем живым существом.
— Гадалка! — воскликнула Лиза с радостью, как будто она только что нашла ответ на все вопросы мира. — Нам надо пойти к гадалке!
Мы должны идти к старухе, которая лишь обманывает других и выманивает их деньги. К человеку, который ничего не знает, кроме как играть на страхах и надеждах людей. Нет.
— Нет, — сказал я, и в моём голосе была ледяная уверенность. — Я не собираюсь идти к старухе, которая обманывает других. Ей не обмануть меня. Это всё не для меня. Я логическое существо, и никакая гадалка не сможет мне помочь с этой историей.
Лиза нахмурилась.
— Слушай, — сказала она, и в её голосе была серьёзность, которая была необычна для неё. — Я понимаю, что ты скептик. Я понимаю, что ты думаешь, что всё это суеверие. Но подумай логически, мм? — Она использовала мою собственную логику против меня, и это было больно. — Если то, что произошло с этим парнем в твоей истории — это реально, если это произошло в нашем мире, то логика уже не работает. Значит, нам нужен другой способ понимания. Нам нужна магия. Нам нужна мистика. Нам нужна гадалка или священник, но скорее гадалка.
Я хотел возразить. Я хотел сказать ей, что она глупа, что она наивна, что она видит то, что хочет видеть. Но в этот момент произошло что-то.
Я услышал её.
Нет, не услышал. Почувствовал. Мой светящийся глаз почувствовал взгляд старухи.
Я поднял голову, не слушая дальше аргументы Лизы.
На дальнем конце парка, под тополем, сидела старуха в чёрном. И она смотрела прямо на меня.
Не на Лизу. На меня.
Её взгляд был почти физическим. Я чувствовал его, как чувствуешь тепло от огня, как чувствуешь холод воды. Её взгляд пронзал меня сквозь расстояние в сто метров, сквозь серость парка, сквозь толпу деревьев и теней.
Я попытался отвести взгляд, посмотреть на что-нибудь другое — на голые ветки тополя, на серую скамейку, на облупившуюся краску урны неподалёку. Но мой взгляд возвращался к ней, как стрелка компаса возвращается к северу, вне зависимости от того, сколько раз её отклоняют. Это было унизительно. Раньше я был тем, кто выбирал, на кого смотреть и сколько внимания уделять. Теперь меня разглядывали, как экспонат, как насекомое под увеличительным стеклом, и я ничего не мог с этим поделать.
Она смотрела на меня, как смотрят в театре. Как смотрят на актёра, который играет особенно хорошо, чья игра настолько убедительна, настолько реальна, что зритель забывает о мире вокруг и видит только эту одну фигуру на сцене. Как наблюдатель, который выбрал одного актёра из всех остальных и смотрит только на него, ловя каждый жест, каждое слово, каждое движение.
Её лицо было слишком далеко, чтобы я мог видеть детали, но я знал, что она улыбается. Я знал это, потому что чувствовал эту улыбку, чувствовал её интерес ко мне, чувствовал, что я ей нравлюсь.
Это было хуже, чем если бы она смотрела с ненавистью. Это было хуже, чем если бы она смотрела со страхом. Её интерес был признанием того, что я был особенным, что я был предназначен для чего-то, что я был её целью.
— Лёша? — сказала Лиза. — Ты в порядке?
Я не ответил. Я просто смотрел на старуху, которая смотрела на меня.
Мой левый глаз светился ярче. Я чувствовал это. Фиолетовый свет был как ответ, как приветствие, как согласие на что-то, что я не произнёс вслух.
— Знаешь что, — сказал я наконец, отворачиваясь от старухи и смотря на Лизу. — Может быть, ты права.
Лиза светилась от радости.
— Я знала! — воскликнула она. — Я знала, что ты придёшь к правильному выводу!
Но я не думал о Лизе. Я думал о старухе. Я думал о том, как она смотрела на меня, как будто знала, что я буду здесь, как будто знала, что я приду к ней, как будто ждала этого момента столько лет, что потеряла счёт времени.
Я был исправлен. Мой план работал, но не так, как я его планировал. Я думал, что я буду её использовать. Я думал, что я буду манипулировать ей, направляя её к гадалке, как лев, который направляет овцу к краю обрыва.
Но сейчас я понимал, что это была ловушка. Что старуха знала, что я буду здесь. Что она ждала меня. Что она смотрела на меня, как на добычу, как на актёра в театре, который неожиданно сошёл со сцены и оказался в зрительном зале.
— Идём, — сказал я, встав со скамейки.
Лиза схватила меня за руку, и её рука была тёплой, живой, реальной. Она верила, что я просто понял истину. Что я согласился с её логикой, что я готов встретиться с гадалкой, чтобы получить ответы.
Но я знал правду.
Не я выбирал гадалку. Гадалка выбрала меня. И теперь я должен был идти к ней, потому что альтернатива была ещё хуже — жить в неведении, жить в сером мире, где единственный цвет в моей жизни — это фиолетовый свет, который исходил из моего глаза.
Может быть, старуха знала, как его скрыть. Может быть, она знала, как его использовать. Может быть, она знала, что я был избранным и что моё предназначение было важнее, чем моё желание быть королём.
Но я буду королём. Так или иначе, я буду королём.
Может быть, путь к трону лежал не через отказ от этой встречи, а через неё. Может быть, чтобы снова стать королём, мне сначала нужно было пройти через унижение — выслушать бред сумасшедшей старухи, притвориться, что я ей верю, вытянуть из неё всё, что можно, а потом отбросить, как отбрасывают использованный инструмент. Эта мысль немного успокоила меня. Я шёл к ней не как проситель. Я шёл к ней как разведчик на вражеской территории, который согласился на унижение только потому, что оно временное, только потому, что за ним последует реванш.
Даже если королевство было сделано из теней и старых женщин в чёрном, которые смотрели на меня, как на неодушевленный предмет в коллекции.
Я взял Лизу за руку и потянул её в сторону старухи.