Глава 7. Чужой почерк
Трещины всё ещё мерцали.
Я сидел и смотрел на них — на эти тончайшие фиолетовые разрезы, парящие в сером воздухе парка, — и считал вспышки в такт собственному пульсу, как будто это могло что-то изменить, как будто достаточное количество наблюдений превратит необъяснимое в объяснимое. Удар. Вспышка. Удар. Вспышка. Они по-прежнему тянулись ко мне и по-прежнему останавливались на какой-то незримой границе, будто ждали разрешения, которого я пока не мог им дать.
Ладно. С трещинами я разберусь позже. Сейчас передо мной стояла задача попроще и одновременно неизмеримо сложнее — понять, что делать дальше.
Я знал, что мне нужно. Мне нужны были остальные. Двадцать один человек, отмеченный так же, как я, каждый — со своей силой, каждый — с потенциалом стать либо инструментом, либо помехой. Но знание того, что мне нужно, и знание того, как это получить, — вещи совершенно разного порядка.
Я встал со скамейки и снова начал ходить — на этот раз не от ярости, а потому что движение всегда помогало мне думать. Ещё в школе я вышагивал круги по комнате перед контрольными, прокручивая формулы, выстраивая логические цепочки. Тело в движении, разум в фокусе. Это работало тогда, должно было сработать и сейчас.
— Хорошо, — сказал я, скорее себе, чем Лизе, но она тут же вскинула голову, будто ждала этого слова весь последний час. — Мне нужно найти остальных. Двадцать один человек. Но у нас нет ничего — ни имён, ни адресов, ни малейшей зацепки, с чего начать.
— У нас есть карта, — тихо сказала Лиза.
Я остановился.
— Карта «Мага». Спасибо, гениально. Я и так знаю, кто на ней изображён.
— Я не про эту, — она поморщилась от моего тона, но не отступила, и это меня почему-то раздражало ещё сильнее. — Карта «Императора». На ней был город. Ты сказал, что узнал его.
Я замолчал, вспоминая.
Она была права. На карте «Императора» позади нарисованной фигуры возвышались горы, а впереди раскинулся город — современный, с небоскрёбами, с широкими проспектами, но было в его силуэте что-то узнаваемое, что-то, что моя память выхватила почти мгновенно, ещё до того, как я успел это осмыслить рационально.
— Пекин, — сказал я. — Это Пекин.
— Откуда ты знаешь? — спросила Лиза, и в её голосе не было насмешки, только искреннее любопытство, но я всё равно почувствовал укол раздражения от самого факта, что мне приходится отчитываться.
— Потому что я там был, — ответил я коротко. — В детстве, лет в семь. Отец возил меня на какой-то продюсерский форум, а заодно решил показать мне мир — так он тогда выразился. Мы стояли на смотровой площадке, и вид был почти идентичен тому, что на карте: те же горы на заднем плане, тот же изгиб реки, та же плотность высоток в определённой части города. Я не эксперт по географии, но человеческий мозг запоминает панорамы лучше, чем названия улиц. Я узнал это место так же, как узнаю собственное отражение.
Лиза кивнула, обдумывая это, а потом склонила голову набок — жест, который я помнил ещё со школы, жест, означавший, что она собирается сказать что-то, что ей самой ещё не до конца ясно.
— А ты заметил, что карты выглядят по-разному? — спросила она. — В смысле, стиль рисунка.
Я хотел было отмахнуться от вопроса — очередная бесполезная наблюдательность, — но что-то в формулировке зацепило меня, и я вместо этого нахмурился, пытаясь вспомнить обе карты одновременно.
Она была права. Моя карта — карта «Мага» — была написана в манере, которая напомнила мне классическую русскую живопись: густые, почти осязаемые мазки маслом, тяжёлые тени, тот же тип светотени, что я видел на репродукциях передвижников в школьном учебнике по МХК. А карта «Императора» была совершенно иной. Линии там были более плоскими, более декоративными, с обилием золота и киновари, с той характерной жёсткостью контура, которая мгновенно ассоциировалась у меня с традиционной китайской живописью гунби — я видел нечто подобное в музее, куда отец в тот же приезд затащил меня из вежливости к принимающей стороне.
— Разные художники, — сказал я медленно, вслух формулируя мысль по мере того, как она складывалась. — Или, точнее, разные традиции. Моя карта нарисована так, будто её писал русский художник девятнадцатого века. Карта «Императора» — будто её писал китайский мастер, работающий в собственной, многовековой манере.
— Думаешь, это что-то значит? — спросила Лиза.
— Разумеется, это что-то значит, — сказал я резче, чем собирался, будто сама Лиза была виновата в том, что я не додумался до этого раньше. — Стиль карты — это не случайность. Если моя карта написана в русской традиции, а карта «Императора» — в китайской, значит, стиль каждой карты, вероятно, соответствует происхождению того, кто на ней изображён. Это... — я замолчал, подбирая слово, — это подпись. Почерк. Возможно, если мы увидим достаточно карт, мы сможем определить не только личность, но и примерное местоположение каждого из избранных ещё до личной встречи.
Это была хорошая мысль. Моя мысль, если быть точным, — Лиза лишь случайно указала пальцем в нужном направлении, а собрать это в связную теорию пришлось мне.
— Значит, нам нужно в Пекин, — сказала Лиза с энтузиазмом, который показался мне почти детским.
— Нет, — отрезал я. — Не сейчас.
— Почему?
— Потому что перелёт в Китай, виза, проживание — это не бесплатно, — сказал я, и в голосе моём прозвучало что-то похожее на усталость, усталость человека, который вынужден объяснять очевидное. — У меня нет денег. У тебя, полагаю, тоже нет суммы, достаточной для того, чтобы сорваться в другую страну по наводке гадальной карты. И даже если бы деньги были — что мы будем делать в Пекине, городе с двадцатью с лишним миллионами человек, вооружившись одной панорамой и стилем мазков?
Лиза притихла.
— К тому же, — продолжил я, и здесь голос мой звучал увереннее, потому что эта часть аргумента была построена не на логике, а на чём-то менее осязаемом, но не менее убедительном, — я чувствую, что мои настоящие силы ещё не пробудились до конца. То, что происходит с моим глазом, эти трещины — это только начало. Что-то во мне меняется, и я не думаю, что это займёт много времени. Когда это произойдёт, когда я пойму, на что способен, тогда мы сможем позволить себе Пекин. А до тех пор ехать туда — это тратить последние деньги на то, чтобы бестолково бродить по чужому городу.
— Хорошо, — сказала Лиза после паузы, и в этом «хорошо» была не капитуляция, а мысль, которая уже формировалась параллельно с моей. — Тогда, может, нам просто подождать новостей? Если старуха говорила настолько громкие вещи про Императора — про гнев небесного мандата, про пробуждение, — то он вряд ли будет сидеть тихо. Такие вещи не остаются незамеченными. Если он правда что-то натворит, об этом напишут. Мы узнаем, где искать, просто читая новости.
Первым моим порывом было отмахнуться и от этой идеи тоже — слишком просто, слишком удобно, слишком похоже на то решение, которое предложил бы кто-то, кто ни разу в жизни не сталкивался с реальной властью и реальной цензурой. Но я заставил себя остановиться и обдумать её, вместо того чтобы сразу отвергать, — не потому, что вдруг начал доверять суждениям Лизы, а потому, что мой собственный опыт подсказывал: даже глупая идея иногда содержит рациональное зерно, если её правильно огранить.
И зерно здесь было. Просто Лиза не учитывала контекст.
— Ты не понимаешь, как работает Китай, — сказал я, и это прозвучало снисходительнее, чем я планировал, но я не стал смягчать тон. — Новости оттуда фильтруются так жёстко, что ты физически не узнаешь о серьёзном инциденте, пока государство само не решит, что тебе можно об этом знать — а обычно оно решает, что не можно. Теперь представь, что где-то в Пекине человек с сверхъестественными способностями начинает — как ты выразилась — не бездействовать. Возможно, разрушает здания. Возможно, противостоит армии. Такая история представляет прямую угрозу образу государства, его контролю над повесткой. Её задавят в зародыше. Ни один западный таблоид, ни одно мировое агентство не получит об этом ни строчки, пока событие не станет слишком масштабным, чтобы его можно было скрыть, — а к тому моменту будет уже слишком поздно что-либо предпринимать.
Лиза нахмурилась, обдумывая это.
— А если мы будем на месте?
— Тогда скрыть это от нас будет значительно сложнее, — согласился я. — Слухи, паника местных жителей, оцепленные районы — такие вещи невозможно спрятать полностью, если ты физически находишься рядом. Но именно поэтому ехать сейчас, без денег, без плана, без единой другой зацепки, было бы глупостью. Мы должны быть готовы, когда придёт время, — а не бросаться в Китай при первом же приступе энтузиазма.
Наступила тишина, в которой я почти физически чувствовал, как Лиза пытается придумать следующий аргумент, не желая просто соглашаться с моей правотой — черта, которая раздражала меня в ней с самой школы.
— Тогда, может, поискать в интернете? — сказала она наконец. — Других таких же, как ты. Если кто-то ещё столкнулся с этим — с меткой, с силой, — они наверняка в замешательстве, так же, как ты был вчера. А куда идёт растерянный человек в наше время в поисках ответов? В интернет. Все туда идут. Может быть, кто-то уже пишет об этом на форумах, ищет объяснение, спрашивает, не сходит ли он с ума.
Я почувствовал, как во мне снова поднимается раздражение, на этот раз смешанное с чем-то похожим на тревогу.
— Это опасно, — сказал я.
— Почему? — она явно не ожидала такого ответа, судя по тому, как изменилось её лицо. — Это же просто поиск информации.
— Потому что мы не знаем, кто эти люди, — сказал я резко. — Мы не знаем их целей, их характеров, их намерений. Ты только что сама предположила, что старики выбрали двадцать два человека, каждого со своей силой. Хочешь ли ты поспорить, что все двадцать два — обязательно хорошие, безобидные люди, которые спят и видят, как бы помочь незнакомцу из интернета? А что, если кто-то из них уже понял, что происходит, и теперь охотится на остальных избранных, потому что видит в них конкурентов, а не союзников? — я замолчал на секунду, осознавая, до какой степени это описание близко к моим собственным планам, и поспешил продолжить, прежде чем эта мысль стала слишком явной даже для меня самого. — Опубликовать что-то в открытом доступе — значит выдать себя. Значит сообщить любому, кто ищет, где именно меня найти. Это не поиск информации. Это расставленный флажок с моими координатами.
Лиза замолчала, и по её лицу было видно, что аргумент попал в цель, хотя ей это явно не понравилось.
— Ладно, — сказала она тихо. — Тогда что нам делать?
Я не ответил сразу. Мне нужно было подумать, а точнее — мне нужно было признать, пусть даже только внутри себя, что ни один из вариантов, которые я успел рассмотреть, не давал немедленного результата. Пекин был слишком далеко и слишком дорог. Ждать новостей означало полагаться на цензурируемые источники, которым я не доверял. Интернет был минным полем, где любой шаг мог обернуться ловушкой.
Оставался только один путь, который не требовал ни денег, ни риска быть обнаруженным, — путь, который начинался не с поиска других избранных напрямую, а с понимания системы, в которую я оказался втянут.
— Карты, — сказал я. — Всё крутится вокруг этих карт. «Маг». «Император». Старуха назвала это Таро, но я, если честно, почти ничего не знаю про эту систему — так, обрывки, которые слышал краем уха от одноклассниц, помешанных на эзотерике. Двадцать два аркана, я правильно помню?
— Кажется, да, — сказала Лиза, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая заинтересованность, не наигранная, а живая, та самая, с которой она рассказывала мне про философию несколько часов назад. — Старшие Арканы. Каждый со своим значением, своей символикой.
— Значит, если каждый из избранных связан с определённым арканом, — сказал я, чувствуя, как мысль обретает форму прямо во время произнесения, — то, возможно, символика карты подскажет что-то о силе этого человека. Или о его характере. Или о том, где его искать. Мы уже знаем, что стиль рисовки — это подсказка о происхождении. Возможно, само значение карты — это подсказка о личности.
Я сам не был до конца уверен в этой логике, но она звучала достаточно убедительно, чтобы стать отправной точкой, а отправная точка — это всё, что мне сейчас было нужно.
— Нам нужно узнать про Таро всё, — сказал я. — Каждый аркан, каждое значение, каждую деталь символики. Не потому что я вдруг поверил во всю эту мистику, а потому что кто-то, кто дал мне эту силу, явно продумал систему до мелочей, и в продуманных системах не бывает случайных деталей.
— В библиотеку? — спросила Лиза, и в её голосе была почти надежда, будто она боялась, что я откажусь от этой идеи только потому, что она первой пришла в её голову.
Я на мгновение задумался, взвешивая варианты. Можно было бы поискать информацию в интернете — быстрее, удобнее, — но я уже привёл достаточно веский аргумент против интернета применительно к прямому контакту с другими избранными, и часть этого аргумента, пусть и в меньшей степени, применялась и здесь. Я не хотел оставлять цифровой след своих поисков, не хотел, чтобы алгоритмы социальных сетей начали подсовывать мне рекламу гадальных салонов, привлекая внимание к тому, что я предпочёл бы держать в тайне. Бумажная книга не оставляла следов. Библиотека была анонимной по своей природе.
— В библиотеку, — согласился я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего похожего на одобрение её идеи, хотя внутри я уже признал, что план был разумным. — В Москве этого добра хватает, если знать, где искать. Эзотерика, гадальные системы, история оккультизма — целые разделы, о существовании которых нормальные люди даже не подозревают.
— Я знаю пару мест, — сказала Лиза с той же готовностью, с какой она всегда предлагала помощь, будто её оскорбление минуту назад никогда не происходило. — Там, где я иногда беру книги для курсовой по философии религии. У них должен быть неплохой отдел, посвящённый мистике и гаданиям.
Я кивнул, не глядя на неё, всё ещё держа в руке карту «Мага», всё ещё чувствуя её странное, почти живое тепло сквозь тонкий картон.
— Идём, — сказал я. — Чем быстрее мы разберёмся в системе, тем быстрее я пойму, с кем имею дело.
Мы пошли к выходу из парка, и с каждым шагом я снова и снова прокручивал в голове весь разговор, весь путь от моего первого раздражённого отказа до итогового решения, которое, по иронии, оказалось почти полностью основано на идеях Лизы.
Мне не нравилось это признавать. Мне не нравилось, что каждый раз, когда она предлагала что-то, я реагировал презрением, а потом, спустя несколько минут внутреннего анализа, обнаруживал, что презрение было необоснованным.
Но это не значило, что я собирался говорить ей об этом вслух.
Пусть думает, что каждое решение принял я сам, что я просто снисходительно выслушал её болтовню, прежде чем прийти к собственным выводам. Признание её правоты вслух дало бы ей слишком много власти — иллюзию того, что она нужна мне не как инструмент, а как равный партнёр.
А партнёров у королей не бывает.
Бывают только те, кто временно полезен.