Глава 26. Голодный король
Молчание затянулось на добрую минуту, прежде чем Лиза наконец заговорила.
— Ты... убил человека? — произнесла она тихо, почти шёпотом, и в этом коротком вопросе прозвучало столько отчаяния, что я на мгновение забыл о собственной боли, о крови на руках, обо всём, что окружало нас на этой залитой светом уличных фонарей дороге.
Она не отводила взгляда, хотя, судя по тому, как дрожали её пальцы, вцепившиеся в край машины, каждая секунда этого зрительного контакта давалась ей с трудом. В её вопросе не было обвинения — было что-то куда более разрушительное, надежда на опровержение, которую я мог видеть, угасающую с каждой секундой моего молчания.
Что-то во мне дрогнуло от этого голоса — от того, как он звучал не осуждающе, а именно отчаянно, будто она отчаянно надеялась услышать в ответ что угодно, кроме подтверждения. Я почувствовал, как во мне поднимается знакомый, отработанный годами импульс — начать оправдываться, объяснить, что я не контролировал себя, что рука двинулась сама, что выбора не было, — тот самый набор фраз, что всегда помогал мне удерживать людей рядом с собой, заставлять их прощать, забывать, оставаться полезными для моих целей.
Я уже открыл рот, чтобы произнести нечто подобное, выстраивая в голове идеальную комбинацию слов — достаточно уязвимую, чтобы вызвать сочувствие, но достаточно логичную, чтобы не выглядеть жалкой.
Но вместо заготовленных, взвешенных слов из моего горла вырвалось совершенно иное.
— Да, и что? Они посмели...
Голос был моим — узнаваемым, знакомым до последней интонации, — но слова не были моими. Я почувствовал, как глаза мои расширяются от ужаса, как внутри вспыхивает паника при звуке собственного рта, произносящего то, что я никогда не собирался говорить, — а губы при этом продолжали растягиваться в улыбке, которую я не приказывал им создавать, широкой, самодовольной, абсолютно чуждой тому, что творилось у меня внутри в этот момент. Я пытался стиснуть челюсти, зажать рот собственной волей, но тело откликалось на мои команды с задержкой, будто связь между мной и собственными мышцами вдруг растянулась, ослабла, позволяя кому-то другому вклиниться в эту цепочку.
Я не успел договорить.
Гектор шагнул ближе и резко зажал мне рот ладонью, обрывая фразу на середине.
— Ему сейчас плохо, — сказал он, обращаясь к Лизе через плечо, не отпуская хватки. — Он не контролировал себя и свою силу в этот момент. Нам нужно ехать дальше — найти место, где можно поужинать и переночевать. Разговоры подождут.
Лиза не ответила ни словом.
Гектор отпустил меня, и я стоял, всё ещё чувствуя эхо той чужой улыбки на собственном лице, пытаясь унять дрожь, охватившую руки, и справиться с волной липкого, холодного ужаса от того, насколько легко что-то постороннее сумело завладеть моим собственным телом.
Гектор тем временем подошёл к одной из машин, оставшихся от бандитов, — более новой и мощной, чем та, что мы угнали в городе, — и, забрав ключи у одного из сидевших на асфальте, разоружённых мужчин, завёл двигатель.
Лиза хромала, едва держась на ногах, — рана на её боку явно давала о себе знать при каждом шаге, и я видел, как она морщится, стараясь не показывать этого слишком явно. Я подошёл к ней, протягивая руку, — отчасти потому что действительно хотел помочь, отчасти потому что где-то на задворках сознания уже прикидывал, как этот жест мог бы восстановить хоть немного её доверия, которое я так внезапно и грубо растерял несколькими минутами ранее.
Она молча отстранилась, одним коротким жестом руки давая понять, что не желает, чтобы я к ней прикасался, — и в этом жесте было куда больше сказано, чем в любых словах, которые она могла бы произнести.
Я фыркнул и, не настаивая, пошёл к машине сам, занимая переднее пассажирское сиденье, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то куда менее приятным для анализа.
Гектор в это время связывал руки главаря бандитов найденной где-то верёвкой, затыкая ему рот куском ткани, а затем без особых церемоний забросил бессознательное тело в багажник, туго стянув запястья и лодыжки той же верёвкой, действуя с методичностью человека, проделывавшего подобное далеко не в первый раз.
Лиза кое-как доковыляла до машины и опустилась на заднее сиденье, за спиной Гектора, — намеренно, как мне показалось, выбрав место как можно дальше от меня, насколько позволяло тесное пространство салона.
Я сидел молча всю оставшуюся дорогу, глядя в окно, стискивая зубы всякий раз, когда очередная выбоина на дороге отдавалась новой вспышкой боли в раненых теле, а тишина в машине давила сильнее, чем любой упрёк, который Лиза могла бы произнести вслух.
Мы ехали ещё пару часов, прежде чем наткнулись на небольшую деревушку, где остановились поужинать в крошечной придорожной кафешке, которую держала пожилая супружеская пара, встретившая нас с той настороженной вежливостью, что свойственна людям, привыкшим к любым гостям в эпоху, когда весь привычный порядок вещей рушится вокруг них. Мы поели прямо в машине, стараясь не привлекать лишнего внимания к своему потрёпанному, окровавленному виду, а затем нашли один из брошенных домов на окраине — судя по всему, хозяева бежали от надвигающегося хаоса, оставив мебель и утварь нетронутыми, — растопили печь и начали устраиваться на ночлег.
Лиза расстелила свой спальник поодаль от нас обоих, но заметно ближе к Гектору, чем ко мне, и отвернулась, укладываясь спать, даже не взглянув в мою сторону. С момента нашего разговора у машин она не произнесла ни единого слова.
Перед тем как лечь, Гектор повернулся ко мне.
— Сейчас самое время заключить контракт, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Лизу, которая, судя по дыханию, ещё не успела уснуть окончательно.
Я сел, готовый слушать.
— Тебе нужно встать перед зеркалом, — начал объяснять Гектор, понижая голос почти до шёпота, — и обратиться к себе внутреннему. Главное — не бежать от неизвестного, когда оно проявится, а шагнуть ему навстречу. Так ты войдёшь в мир собственного подсознания, где встретишь свою силу. Бояться её не стоит — по крайней мере, не больше, чем ты уже боишься. Она будет готова к контракту и предложит тебе условия. Торговаться ты, конечно, можешь, — но у меня самого договориться с моей силой не вышло.
Я нашёл в доме треснувшее, покрытое пылью зеркало, прислонённое к стене одной из заброшенных комнат, судя по остаткам мебели — бывшей спальни хозяев, и встал перед ним, вглядываясь в собственное отражение — измождённое, покрытое запёкшейся кровью, с левым глазом, тускло светящимся в полумраке комнаты, освещённой лишь отблесками печи из соседнего помещения.
Где-то вдалеке, на самой границе слышимости, раздался смех.
Я продолжал всматриваться в собственный глаз, не отводя взгляда, позволяя себе погрузиться в это свечение, — и спустя несколько долгих мгновений мир вокруг меня схлопнулся, растворился, и я оказался в том самом месте из своего сна.
Передо мной стояла фигура.
Та самая, дымная, с улыбкой без глаз, — но теперь выражение её было спокойнее, чем в прошлый раз, лишённое той пугающей, голодной жажды, что я видел раньше.
— Наконец-то, — произнесла она, и голос звучал одновременно отовсюду и из самой её улыбки, — ты явился.
— Я пришёл заключить контракт, — сказал я.
Фигура рассмеялась — тихо, с явным удовольствием.
— Знаю, — сказала она. — Но условия будут интересными. Я голодна.
Это меня насторожило.
— Какая мне выгода от этого контракта? — спросил я. — И каковы условия?
В ту же секунду пространство вокруг преобразилось — стремительно, целиком, — превращаясь в знакомую фиолетовую субстанцию кармана, только теперь она разрасталась во все стороны без каких-либо видимых границ, поднимая меня и фигуру высоко в воздух, всё выше и выше, пока я не почувствовал лёгкое, почти забытое ощущение головокружения. Под нами начала формироваться копия целой планеты — материки, океаны, облака, плывущие над поверхностью, — миниатюрная, но поразительно детальная модель всего земного шара, медленно вращающаяся в фиолетовой пустоте, будто кто-то взял настоящую Землю и аккуратно поместил её в стеклянный шар, наполненный туманом.
Я мог различить контуры знакомых очертаний — извилистую линию российского побережья, изгиб китайского полуострова, — и от масштаба увиденного у меня перехватило дыхание.
— Это моя сила, — сказала фигура, элегантно паря в воздухе, будто гравитация не имела над ней власти, её дымные одежды колыхались в невидимом ветре, которого я не чувствовал сам. — Полный контроль над карманом. Здесь я королева. И королём здесь будешь ты, если заключишь контракт. В этом пространстве тебя не сможет победить никто, кроме самих грехов или апостолов. Ни один человек не сможет и шагу ступить без твоего разрешения.
Я почувствовал, как внутри разгорается что-то похожее на восторг — тёплый, пьянящий, затмевающий на мгновение даже недавний ужас от собственного, вышедшего из повиновения рта.
Это было именно то королевство, о котором я всегда мечтал, — абсолютная власть, безоговорочное подчинение, мир, созданный исключительно под мою волю, простирающийся не на один провинциальный городок, а на целую планету, пусть даже её призрачную, туманную копию. Я представил, как отдаю приказы этому пространству, как оно подчиняется мне беспрекословно, как каждый уголок этого фиолетового мира знает моё имя и трепещет перед ним.
Но я заставил себя удержать голову ясной, вспомнив, с какой лёгкостью подобные обещания оборачивались ловушками на протяжении всей моей жизни.
— Чего хочешь ты? — спросил я.
Фигура одним изящным движением выхватила из воздуха знакомое копьё — то самое, что я уже держал в руках сегодня, — и повертела его перед собой, любуясь игрой света на его поверхности с тем вниманием, с каким коллекционер разглядывает редкую драгоценность.
— Его истинную силу, — сказала она. — Мне нужна частичка божественной силы.
— Я не понимаю, на что ты намекаешь, — сказал я, чувствуя, как внутри снова нарастает настороженность.
— У меня всего два условия, — ответила фигура, откладывая копьё в сторону, будто оно потеряло всякий интерес в её глазах теперь, когда цель была озвучена. — Первое: найди копьё Лонгина в обычном мире и помести его в карман. Второе: накорми карман девяносто девятью душами людей с помощью этого оружия.
Я молчал несколько долгих секунд, пытаясь осмыслить масштаб произносимого, — девяносто девять человеческих жизней, произнесённых с той же лёгкостью, с какой перечисляют список покупок.
— Я не готов убивать, — сказал я резко, хотя эхо недавнего события — головы, скатившейся на колени водителя, — делало эти слова куда менее убедительными даже в моих собственных ушах.
Фигура рассмеялась — на этот раз громче, с нескрываемой издёвкой, эхом разносящейся по всему этому фиолетовому, простирающемуся до горизонта пространству.
— Разве? — переспросила она, наклоняя голову набок тем же жестом, что я уже видел у неё во сне. — Вообще-то я лишь слегка направляла твою руку. Действовала она сама — и даже не сопротивлялась. Ты сам всегда хотел этого, просто боялся признать, — а теперь отрицаешь собственные действия?
Я молчал, не находя, что возразить, — потому что где-то на самом дне сознания, в том месте, куда я старательно избегал заглядывать, я подозревал, что она права.
— В любом случае, выбора у тебя немного, — продолжила фигура, и в её голосе прозвучала холодная, неумолимая уверенность полководца, объявляющего условия капитуляции. — Если откажешься, эти девяносто девять душ будут состоять из тех, до кого дотянусь я сама.
В воздухе перед нами возникло изображение — Лиза, лежащая в реальном мире, беззащитная, спящая, не подозревающая о том, что её судьба в этот самый момент решается где-то в глубинах чужого подсознания. Изображение было настолько отчётливым, что я мог разглядеть даже слабое подрагивание её ресниц во сне, каждую морщинку тревоги, залёгшую на её лице даже во время отдыха.
Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности этой ситуации.
Выбора действительно не оставалось.
— Хорошо, — сказал я. — Я согласен.
Фигура улыбнулась шире, и в этой улыбке было столько нескрываемого торжества, что мне на мгновение показалось, будто я только что подписал собственный приговор, пусть и отсроченный на неопределённое время.
Я очнулся, лёжа на полу заброшенного дома.