Глава 27. Счёт
— Ну как, получилось? — спросил Гектор.
Голос Гектора вырвал меня из полудрёмы, в которую я провалился прямо на полу, всё ещё не до конца оправившись от пережитого. Он стоял в дверном проёме комнаты, привалившись к косяку одним плечом, с той расслабленной, почти небрежной позой, которая никогда не вязалась с серьёзностью того, о чём он спрашивал, — будто вопросы жизни и смерти были для него не более значимы, чем светская беседа за ужином.
— Получилось, — сказал я, медленно садясь и растирая виски, где всё ещё пульсировало остаточное эхо чужого присутствия. — Цена оказалась высокой. Мне интересно, что попросили сделать тебя.
Гектор заметно погрустнел — впервые за всё время нашего знакомства я увидел, как привычная невозмутимость на его лице сменяется чем-то похожим на застарелую, тщательно скрываемую боль, всплывающую на поверхность лишь на долю секунды, прежде чем он снова взял себя в руки.
— Цена моего огня — человечность, — сказал он тихо, почти неслышно, будто произносить это вслух само по себе было болезненно, будто каждое слово стоило ему усилия, сравнимого с физической нагрузкой.
— О чём ты? — переспросил я, не до конца понимая, что он имеет в виду, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из соседней комнаты.
— Каждое применение силы понемногу выжигает мои эмоции, мои чувства, — ответил Гектор, глядя куда-то в сторону, мимо меня, будто разговаривая с собственным отражением в темноте комнаты, а не со мной напрямую. — А ещё каждый раз, когда я применяю огонь против людей, я испытываю боль, равную той, что причиняю им. Один в один, удар за удар, ожог за ожог.
Я был потрясён этим ответом настолько, что не сразу нашёлся с вопросом, пытаясь осмыслить, что означает подобная цена, применяемая раз за разом, бой за боем, на протяжении неизвестного мне количества лет.
— Тогда как ты вообще способен сражаться с людьми? — спросил я наконец. — Сжигать их, если каждый раз это причиняет тебе такую же боль?
— Мне повезло, — сказал Гектор с горькой, едва заметной усмешкой, тронувшей лишь уголок его рта. — Одним из первых чувств, что выжег огонь, оказалась реакция на внешние раздражители. Моё тело больше не откликается ни на боль, ни на сам огонь — но в голове у меня творится настоящий ад каждый раз, когда я его применяю. Просто я научился этого не показывать. Годы практики, знаешь ли.
Я молча взвешивал услышанное, прикидывая масштаб цены, которую платил этот человек за каждое сожжённое тело, за каждую вспышку синего и оранжевого пламени, — цену, невидимую снаружи, но, судя по всему, непрерывно накапливающуюся где-то внутри, слой за слоем, будто ржавчина, разъедающая металл изнутри, оставляя нетронутой лишь внешнюю, блестящую оболочку.
Моя собственная цена внезапно показалась мне не такой пугающей на фоне того, что описывал Гектор, — потому что его плата медленно, но неотвратимо выжигала саму суть того, что делало его человеком, тогда как моя, по крайней мере, оставляла мне хоть какое-то подобие выбора в каждый конкретный момент. Рано или поздно, если продолжать в том же духе, от Гектора останется лишь оболочка, факел, преследующий собственные цели без единой эмоции, способной этот путь остановить, — идеальный инструмент чужой воли, лишённый последнего, что могло бы заставить его усомниться в правильности выбранного курса.
После недолгого молчания Гектор выпрямился, отталкиваясь от дверного косяка.
— Нам нужно ещё кое с кем побеседовать, — сказал он. — Он уже полчаса ждёт, пока мы уснём, чтобы выбраться из машины и сбежать.
Я вспомнил о главаре, оставленном связанным в багажнике.
— Я готов идти, — сказал я, поднимаясь на ноги, чувствуя, как усталость отступает перед новой, более срочной задачей.
Мы вышли на улицу и подошли к машине, ночной воздух был прохладным и неподвижным, лишённым даже намёка на ветер, будто вся деревня затаила дыхание в ожидании чего-то.
Открыв багажник, мы увидели главаря — его глаза, полные неприкрытой ненависти, впились в нас обоих одновременно, а связанные конечности едва заметно подрагивали от бессильной ярости.
Мы перенесли его в подвал заброшенного дома — тесное, сырое помещение с земляным полом, освещённое единственной свечой, которую Гектор нашёл где-то среди хозяйской утвари, отбрасывающей дрожащие, неровные тени на осыпающиеся стены, — и развязали ему рот.
Главарь тут же плюнул в лицо Гектору, не теряя ни секунды.
— Лучше бы вы меня убили, — процедил он по-английски, кровь сочилась из разбитой губы, — чем пытались что-то из меня вытащить. Я скорее сдохну молча, чем предам своих.
Гектор молча активировал пламя в ладони и начал методично прижигать пятки главаря, с той же деловитой отстранённостью, с какой врач проводит неприятную, но необходимую процедуру. Тот взвыл от боли, дёргаясь всем телом в своих путах, пытаясь отдёрнуть ноги от источника жара, но верёвки держали крепко.
Я нанёс короткий удар кулаком ему в лицо, ощущая, как костяшки отзываются тупой болью от контакта с чужой скулой.
— Отвечай на вопросы, — сказал я.
Гектор задал первый вопрос:
— Кто вас нанял?
— Не скажу, — прохрипел главарь, сплёвывая кровь.
В этот момент я почувствовал знакомое присутствие — трещина с копьём внутри раскрылась рядом со мной, на этот раз по моему собственному, осознанному желанию, — и я достал оружие, чувствуя его знакомую, невесомую тяжесть в руке.
— Ты наверняка уже видел, что делает это копьё, — сказал я. — Пара ответов на вопросы не стоит той боли, которую оно способно причинить.
Главарь плюнул мне в лицо, не выказывая ни малейшего намёка на страх, несмотря на всё, что уже увидел от нас за этот вечер.
Я нанёс один удар, вонзая копьё ему в ногу, — и половина конечности мгновенно исчезла, поглощённая тонкими, острыми, как иглы, трещинами, вспыхнувшими вокруг точки контакта с сухим, потрескивающим звуком, будто ткань реальности рвалась по шву.
Главарь взвыл — пронзительно, надрывно, — заикаясь, начал говорить:
— Это... это всё та индуска! Избранная!
— Рассказывай подробнее, — сказал я.
Главарь, дрожа от боли и явно борясь с накатывающим шоком, начал рассказывать, его слова прерывались судорожными всхлипами, но постепенно складывались в связную, пугающую картину. За пару часов до встречи с нами он повстречал женщину, которая рассказала ему об избранных — о том, что они убили его брата и сожгли принадлежавшую ему точку, ту самую, где мы столкнулись накануне. Главарь поначалу не поверил в подобный бред и приказал своим людям атаковать незнакомку, — но те неожиданно начали драться между собой, бормоча что-то про небесную кару, набрасываясь друг на друга с той яростью, какую обычно приберегают для заклятых врагов, а не для товарищей по оружию.
После этого женщина, никак не пострадав от этой внезапной, необъяснимой поножовщины среди его собственных людей, спокойно объяснила, что избранные намерены уничтожить Триаду и весь Китай, а один из них уже развязал ту самую гражданскую войну, о которой все давно слышали, — войну, накрывшую север страны хаосом и кровью. Она пообещала, что её культ вскоре придёт им на помощь, а от бандитов требовалось лишь поймать или убить избранных, где бы они ни объявились, — Китай же она собиралась спасти лично, своими силами.
После этого она вручила ему огромный мешок с долларами, назвав это лишь предоплатой заказа на наши жизни, и указала, куда идти и где нас встретить, — подробности, детали маршрута, даже примерное время нашего появления, будто заранее знала весь наш путь наперёд.
Я был потрясён услышанным.
Внутри самого Ордена, судя по всему, уже разворачивалась борьба за власть, скрытая от глаз остальных избранных, — а силы этой женщины оказались куда более впечатляющими, чем я мог себе представить, судя по тому, с какой лёгкостью она манипулировала целыми группами вооружённых, опасных людей, стравливая их друг с другом одним лишь словом.
Главарь продолжил, дрожащим голосом, слова давались ему всё труднее по мере того, как шок от потери части ноги начинал брать своё: женщина каким-то непостижимым образом воскресила всех, кто пострадал в той внутренней стычке между его людьми, — они оказались без единой царапины даже после смертей, которые главарь видел собственными глазами, своими собственными людьми, зарезанными и застреленными в той бессмысленной драке. Только что мёртвые тела, а через мгновение — снова живые, дышащие, поднимающиеся на ноги, будто ничего и не произошло. Он умолял отпустить его, клянясь на всех известных ему богах, что больше ничего не знает, что рассказал абсолютно всё.
Гектор продолжил допрос, методично задавая один вопрос за другим, — про местонахождение этой женщины, про то, как с ней можно связаться, про другие детали её внешности и поведения, — но за целый час так и не удалось вытянуть из главаря ни единой новой крупицы информации, — тот либо действительно исчерпал всё, что знал, либо держался с той упрямой стойкостью, что порождается лишь абсолютным отчаянием человека, понимающего, что его жизнь и без того уже потеряна.
И тогда я снова услышал голос в голове.
«Убить его — не грех, — сказала фигура, и в её тоне звучала та же вкрадчивая, почти ласковая убедительность, что я уже слышал раньше. — Так ты выполнишь одно из девяноста девяти условий одним лёгким ударом. Этот ублюдок совершил в своей жизни достаточно грехов, чтобы это можно было назвать не убийством, а правосудием. Подумай, скольких людей он погубил, скольких обездолил, — разве мир не станет чище без него?»
Я мысленно взвесил услышанное — и мысль показалась мне неожиданно выгодной, разумной, почти безупречной в своей логике, будто выстроенной специально под мои собственные представления о справедливости и целесообразности. Этот человек действительно заслуживал смерти больше, чем невинный водитель, погибший по чистой случайности несколько часов назад. Я начал сжимать копьё крепче, готовясь нанести решающий удар, чувствуя, как решимость крепнет с каждой секундой обдумывания.
В тот момент, когда я уже собирался ударить, перед глазами всплыл образ Лизы — той, что плакала, выбираясь из машины, глядящей на меня с ужасом, который я не смог забыть, как ни старался, сколько бы ни пытался убедить себя, что это временное, преодолимое препятствие на пути к чему-то большему.
Я замялся.
Но тут же перед моим лицом раскрылись сразу несколько трещин, демонстрируя вид на призрачную планету где-то в глубине кармана, — тот самый мир, который был обещан мне в качестве королевства, — и голоса из них хором произнесли, требовательно, нетерпеливо:
«Король! Казни преступника!»
Я попытался сдержаться — на несколько секунд, не больше, — цепляясь за последний обрывок сомнения, за образ Лизы, за что-то похожее на остаточную совесть, которую я сам считал давно похороненной. Но затем осознал всю бессмысленность этого сопротивления. Эта жизнь приближала меня к цели, к силе, способной однажды уничтожить самих апостолов, к тому королевству, что было обещано мне всего несколько часов назад. Сопротивляться было попросту невыгодно — а невыгодные решения я привык отбрасывать задолго до того, как обзавёлся сверхъестественными силами.
Я сжал копьё и вонзил его главарю прямо в грудь, обрывая его жизнь одним точным движением, лишённым какой-либо театральности или колебания, — тот самый прямой удар, которому меня когда-то учил безымянный старик со сцены.
В момент смерти вокруг трупа тут же раскрылись новые трещины, стремительно пожирая тело, которое ещё продолжало слабо подёргиваться в предсмертных судорогах, поглощая плоть, одежду, даже кровь, растёкшуюся по земляному полу подвала, пока от главаря не осталось ровным счётом ничего, будто его никогда и не существовало.
Гектор смотрел на всё это с явным осуждением во взгляде — не тем, что выражается словами, а тем, что читается в напряжённой линии плеч, в поджатых губах, в том, как он на мгновение отвёл глаза, прежде чем снова посмотреть на меня.
— Какова цена контракта? — спросил он наконец, его голос звучал ровно, но за этой ровностью угадывалось нечто похожее на настороженность.
— Девяносто девять убийств и копьё Лонгина, — ответил я, глядя на то место, где секунду назад лежало тело. — Уже девяносто восемь.