Зимой третьего года Цзинхун над столицей буйно кружил снег, крупный, словно гусиный пух. Земля тонула в белой мгле, и это пышное, полное желаний место казалось оттого чуть чище.
На улицах закутанные в толстую одежду торговцы мерзли так, что втягивали головы в плечи, но всё равно надрывали глотки, зазывая покупателей. Вдруг издалека донёсся бой барабанов. Прохожие и разносчики поспешно расступились, и вскоре мимо прошёл отряд воинов в серебряных доспехах, охранявший несколько экипажей. Кареты были украшены роскошными самоцветами, медные колокольчики на них мелодично позванивали. Стоило взглянуть — и всякий столичный житель, хоть немного видавший свет, сразу понимал: это выехали знатные дамы императорского рода. Неудивительно, что им прокладывали дорогу гонгами и барабанами, а всякому праздному люду велено было сторониться.
Копыта взметали с земли серую грязную снежную кашу. Великолепные экипажи медленно проплывали перед народом, холодные и надменные, будто с неприступной высоты.
Последней в процессии ехала карета из чёрного дерева, резная, с узором феникса. Она была чисто прибрана, но уступала передним экипажам в роскоши; на ней лежал налёт старины, выточенный временем.
— Остановитесь.
Из кареты донёсся нежный детский голос. Охранявшие её гвардейцы на миг замялись, но всё же остановили экипаж. Один поднёс скамеечку для схода, дворцовый слуга почтительно согнулся перед дверцей и протянул руку к занавеске, хотя в глазах его прятались насмешка и сдержанное нетерпение.
Принцесса прежней династии, которую император держал при себе как талисман, чтобы являть миру своё милосердие и великодушие, могла рассчитывать разве что на внешнюю почтительность.
Вскоре из кареты вышла девочка младше десяти лет. На ней была парчовая шубка, в волосах — шпилька с лежащим зайцем; вся она казалась выточенной из снега и нефрита. Девочка спрыгнула вниз и, ничуть не смущаясь грязного снега под ногами, побежала к одному из углов улицы.
Там стоял маленький лоток. В котелке томился сахарный сироп, а старик в сером, запылённом халате, склонив голову, выводил сахарные фигурки. Увидев, как к нему подбежала кукольно хорошенькая девочка, он обаятельно улыбнулся:
— Благородная госпожа желает купить сахарный рисунок?
Гвардеец, поспешивший за девочкой, смутно почувствовал в старике что-то странное, но сразу понять, что именно, не сумел. Он сложил руки перед девочкой:
— Ваше высочество, ваша особа бесценна. Прошу, не своевольничайте.
Раз уж государь желал сделать из этой принцессы прежней династии живой талисман, им, гвардейцам, надлежало проследить, чтобы талисман жил спокойно и благополучно. Но едва он произнёс эти слова, маленькая принцесса обернулась и посмотрела на него такими умоляющими глазами, что воин на добрую половину мгновения остолбенел, а затем невольно выговорил:
— Если вам нравится, можно купить несколько и взять с собой. Только много есть нельзя.
Будучи военным человеком, он, как оказалось, был совершенно беззащитен перед миловидными детьми.
— Какой рисунок благородной госпоже по душе? — улыбка старика стала ещё мягче. Он указал на всевозможные сахарные фигурки, воткнутые в солому. Там были военачальники, красавицы, цветы, звери и даже горы с реками — все как живые.
Кунхоу и сама не понимала, почему, ещё издали заметив этот лоток, вдруг, ни о чём не думая, сошла с кареты. Ей почти исполнилось десять, но на её памяти она покидала дворец всего трижды.
Первый раз — когда мятежные войска прорвали оборону императорского дворца. Дворцовые люди увели её, пытаясь спасти, но они не успели выбраться за городские ворота: повстанцы схватили их и вернули назад.
Второй раз — после того как новый император взошёл на престол, пожаловал ей, дочери прежнего государя, титул принцессы Пиннин и с большим шумом повёз её совершать жертвоприношение Небу. Половина столицы восхваляла милосердие его величества. Сквозь оконную кисею Кунхоу видела на лицах прохожих равнодушное любопытство: она была словно золотистый лев, выращенный в царском зверинце, а эти люди — зрители, пришедшие поглазеть на дворцового зверя.
Сегодня был третий раз. Самая любимая дочь императора возвращалась в столицу, и знатным дамам велели выехать за город встречать её.
Кунхоу была очень рада. Она едва ли не мечтала, чтобы у нового императора оказалось побольше уже выданных замуж дочерей: тогда всякий раз, когда они возвращались, она могла бы под этим предлогом выбираться из дворца. Услышав вопрос торговца, Кунхоу указала на фею, летящую среди звёзд и луны:
— Я хочу вот эту.
— Сделаем, — отозвался старик. Он зачерпнул ложкой готовую патоку и быстро начал рисовать на деревянной дощечке. Движения его были искусны и привычны, а лицо — сосредоточенно, будто он творил не сахарную безделицу, а великое дело всей жизни.
Кунхоу распахнула глаза и боялась даже моргнуть, чтобы не пропустить это чудо. Снежинки падали ей на лицо, щёки покраснели от холода. Торговец не удержался и сказал:
— Господин воин, сегодня сильный снег, а благородная госпожа ещё мала. Как бы она не простудилась.
Только тут гвардеец спохватился и взмахом руки велел дворцовому слуге раскрыть над Кунхоу зонт. В этот миг он наконец понял, что было не так: старик перед ними почти не выказывал страха, словно и не был простым простолюдином.
Торговец подмигнул Кунхоу и улыбнулся. Кунхоу прикрыла рот ладошкой, не издав ни звука, а глаза её изогнулись полумесяцами. Вскоре сахарный рисунок был готов. Мастерство старика оказалось поистине изумительным: фея из сахара была прозрачна, словно хрусталь, а её летящая фигурка дышала таинственной бессмертной благодатью.
— Какая красивая. Это самый красивый сахарный рисунок из всех, что я видела, — сказала Кунхоу, хотя видела она такой рисунок всего один раз в жизни.
— Принцесса Пиннин. — К ним подошла придворная дама в зимнем платье цвета яшмы. С бесстрастным лицом она произнесла: — Вам пора ехать.
Неподалёку за её спиной несколько знатных девиц стояли у карет и, склонив головы, перешёптывались — очевидно, смеялись над Кунхоу. Некогда высокородная принцесса прежней династии теперь была всего лишь такой: тайные насмешки над ней приносили им особое удовлетворение.
Но реакция Кунхоу обычно изрядно это удовольствие портила. На подобные насмешки она не отвечала никак: не огорчалась, не злилась и даже не робела. Она часто просто смотрела на них своими большими глазами, словно они затеяли какой-то бессмысленный каприз.
На этот раз Кунхоу повела себя точно так же. Она достала из кошелька серебряный арахис и протянула торговцу. Не обращая внимания на холодное лицо придворной дамы, сказала старику:
— Ваш сахарный рисунок очень красивый. Совсем как в книжках с историями.
У торговца и волосы, и борода были белы, одежда на нём — старая до невозможности, а в такой мороз он всё равно вышел продавать сахарные фигурки. Должно быть, жизнь у него нелёгкая. Кунхоу подумала: если она похвалит старика ещё несколько раз, он, может быть, немного обрадуется.
Простолюдинам жилось трудно. Она этого не знала по-настоящему, но читала в историях.
— Ваше высочество! — лицо придворной дамы окончательно помрачнело. Ледяным тоном она произнесла: — Где ваши дворцовые манеры?
Кунхоу бережно взяла сахарный рисунок, завёрнутый в рисовую бумагу, и, стоя спиной к придворной даме, сморщила нос. А когда повернулась, снова выглядела послушной и милой:
— Благодарю тётушку за напоминание.
Придворная дама улыбнулась одними губами:
— Хорошо, что ваше высочество понимает.
Кунхоу сделала вид, будто не заметила презрения в её глазах, прижала сахарный рисунок к себе и собралась возвращаться в карету. По дороге она даже случайно наступила в грязь, и несколько капель брызнули на подол придворной дамы.
Та уставилась на пятна, лицо её стало крайне неприятным, но выказать Кунхоу настоящее неуважение она не смела.
— Ваше высочество, женщине подобает говорить и поступать неторопливо, соблюдать меру в каждом движении, знать, когда идти вперёд, а когда отступать…
Придворная дама не успела договорить. Внезапно поднялся сильный ветер, с воем закрутил снег; ледяная крупа ударила ей в лицо, будто тупым ножом резанула по живому мясу, — больно до слёз.
Буря скоро утихла. Дворцовый слуга, державший над Кунхоу зонт, оглянулся и, не обращая внимания на испорченный шёлковый купол, пронзительно вскрикнул.
Придворная дама вздрогнула от крика и уже собиралась отчитать не знающего правил слугу, но не успела произнести ни слова: открывшаяся картина поразила её до оцепенения.
В небе разлилось ослепительное семицветное сияние, словно сам бессмертный сошёл в мир. А старик, делавший сахарные рисунки, исчез. В углу улицы было пусто-пусто, будто там никогда никто и не появлялся.
Вскоре по столице поползли слухи: дескать, император Цзинхун получил власть по велению Неба, раз уж даже бессмертные из-за него снизошли в мир. Император Цзинхун воспользовался случаем и объявил внеочередные государственные экзамены, за что удостоился похвал множества учёных мужей и в устах народа стал милосердным и добродетельным правителем.
Будучи принцессой прежней династии, Кунхоу имела отца — государя-мота. Этот отец не любил красавиц, зато обожал музыку: держал во внутреннем дворце множество музыкантов, государственными делами не занимался, и потому коварные сановники прибрали власть к рукам, вызвав народное негодование.
Когда прежняя династия пала, недовольство выражали разве что старые консервативные министры, бранившие нынешнего императора за неверность и волчьи замыслы. Больше никто по этому поводу не возмущался.
Довести своё правление до такого — значит опозорить предков. Кунхоу не имела никаких претензий к своему отцу-моту. Она лишь глубоко скорбела о сахарном рисунке, который у неё отобрали. Ведь это был первый сахарный рисунок в её жизни.
Но забрал его сам нынешний император. Что она могла поделать? Разумеется, послушно преподнесла обеими руками. После того как император Цзинхун унёс её рисунок, он велел дворцовым людям прислать ей множество других: каких только вкусов и цветов там не было. Но Кунхоу считала, что ни один не сравнится с тем самым. Ожидание у жаркой печи, пока рисунок будет готов, — вот с чем другие сахарные фигурки сравниться не могли.
Тридцатый день двенадцатой луны. Новогодний пир.
Кунхоу облачили в приготовленное дворцовыми слугами парадное платье и позволили им нарядить себя нефритовой девой при бессмертном, а затем явилась на дворцовый пир. Среди гостей были и некоторые старые сановники прежней династии. Увидев Кунхоу в роскошном наряде, они окончательно успокоились.
Если его величество столь благосклонен даже к принцессе прежней династии, что уж говорить о них — способных и талантливых прежних чиновниках.
Кунхоу не волновало, что думают эти вельможи. Она только опускала голову и ела: тайком ей не доводилось пробовать ничего столь хорошего. В углу музыканты играли приятную мелодию. Музыкантша с причёской летящей феи белоснежными пальцами перебирала струны Кунхоу с головой феникса.
Этот Кунхоу с головой феникса искусные мастера преподнесли последнему государю прежней династии. Павший государь чрезвычайно полюбил инструмент, а как раз в это время родилась его единственная дочь — вот он и назвал её Кунхоу.
Имя было несколько легкомысленным, но павший государь не любил ни императрицу, ни дочь; он был одержим только музыкой. И даже если императрица была недовольна, что она могла поделать? Поэтому Кунхоу, хоть и была мала, рано поняла: рождение — дело удачи. Если не повезёт и достанется ненадёжный отец, даже имя тебе как следует не выберут.
Теперь выставить Кунхоу с головой феникса и играть на нём было не чем иным, как унижением для Кунхоу. Однако приказ отдала Старшая принцесса, родная младшая сестра императора; поэтому те, кто понимал, что к чему, даже зная всё в душе, должны были притвориться, будто ничего не замечают.
Муж Старшей принцессы погиб от руки военачальника прежней династии, поэтому она ненавидела прежнего государя и ненавидела Кунхоу — этот остаток прежнего рода. Если бы Старшую принцессу ещё хоть немного не сдерживал рассудок и если бы ей не было неловко перед всеми сановниками открыто притеснять ребёнка младше десяти лет, она наверняка сказала бы Кунхоу несколько язвительных слов.
Жаль только, что такой скрытый способ унизить её на Кунхоу не действовал вовсе. От начала до конца эта принцесса прежней династии либо улыбалась титулованным дамам своими невинными прекрасными большими глазами, либо опускала голову и ела, совершенно не сознавая, что её оскорбляют.
Старшая принцесса не получила от этого ни капли удовольствия. Она с силой поставила кубок на стол и обратилась к Кунхоу:
— Принцесса Пиннин, что вы думаете об этом Кунхоу с головой феникса?
Кунхоу моргнула, внимательно посмотрела на инструмент ещё несколько раз и сказала:
— Довольно красивый.
Старшая принцесса молча ждала продолжения.
Но Кунхоу лишь смотрела на неё своими ясными чёрно-белыми глазами, словно недоумевая: что ещё она хочет услышать? Мысли взрослых и правда странные.
Старшая принцесса поняла этот взгляд, и на душе у неё стало… ещё тоскливее от досады. Ей захотелось опрокинуть стол, но это был дворцовый пир, а лицо терять она не желала.
Другие молодые знатные девицы знали, что Старшая принцесса недолюбливает Кунхоу. Увидев её дурное настроение, они наперебой начали болтать и смеяться, но в каждом слове сквозило презрение к прежней династии и восхваление нынешней. Некоторые вели себя особенно явно и даже принялись исподволь язвить в адрес Кунхоу.
Кунхоу отложила серебряные палочки и одарила этих взрослых, поднявших шум на пустом месте, очаровательной улыбкой.
Некоторые слова можно заменить одной улыбкой. Если одной мало — двумя. Кунхоу была ещё мала, но уже считала себя великодушной и всегда умела проявить понимание.
Однако знатных девиц её улыбки неизменно приводили в ярость, хотя они и сами не знали почему.
И вот, когда все снова оказались на грани вспышки гнева, в небе вдруг вспыхнуло ослепительное серебряное сияние, озарившее весь императорский дворец.
Все разом подняли головы, потрясённые до немоты.
Кунхоу, подперев лицо ладонями, тоже посмотрела вверх.
«О восемнадцать поколений предков старого рода Цзи… неужели я вижу бессмертного?»