Мать Синклера была цыганкой.
Она странствовала по всему континенту, пока не встретила человека, не влюбилась и не осела в Эделине. Но её брак был несчастен. Его отец недолюбливал её свободный дух — нет, точнее, он боялся его.
Она не могла смириться со своим несчастьем. Сама её натура, когда-то пленившая мужа, со временем стала причиной его неприязни. Не в силах этого понять, она увядала, затворница в собственном доме, точно растение, оставленное без воды.
Однажды она показала маленькому Синклеру скрипку, которую держала втайне. Это был инструмент, на котором она когда-то играла в свои странствующие дни.
— Синклер, ты знаешь, как цыгане называют свою скрипку?
Она прошептала это, лаская инструмент, за которым всё это время тайно ухаживала за спиной мужа.
— Говорят, это скрипка, которую сделал дьявол.
— И что потом?
— Мальчик, получивший ту скрипку от дьявола, осознал свой грех лишь после. Ради своей любви он оставил семью и так и не сумел себя простить. Из-за этого он больше не мог любить и ту девушку.
Быть может, думая о собственной жизни — о том, как она бросила всё ради любви и осела в Эделине, — мать его слабо улыбнулась, с оттенком печали.
— Мальчик выбросил скрипку в лесу и исчез. Годы спустя кто-то её нашёл. Говорили, когда та скрипка играла печальную песню, все плакали, а когда играла радостную — все смеялись. Даже звери, деревья и сам ветер плакали и смеялись вместе с её звуком.
— …
— Вот что такое цыганская скрипка, Синклер.
Она только улыбалась — и плакала, — когда проводила смычком по струнам. И каждый раз Синклер улыбался и плакал вместе с ней. Ибо его мать была из тех, кто играет на скрипке дьявола.
***
Синклер взрослел. Когда его пальцы стали достаточно длинными, чтобы прижимать струны, мать тайком начала его учить.
— Ты что, собираешься вырастить из него не что иное, как грязное цыганское отродья?
В тот день, когда отец застал его со скрипкой, он вскипел от ярости. В тот день Синклер позабыл предостережения матери — не давать отцу увидеть, как он играет. Пьяный от всего спиртного, что было в доме, отец избил её и ушёл, хлопнув дверью.
Стул, который он швырнул, угодил бы в Синклера, если бы мать не бросилась наперерез. Её пальцы сломались под ударом. Она так и не удосужилась их лечить. Синклер плакал, держа её искривлённую руку, но она оставалась на удивление спокойной.
Отец больше не вернулся. Синклер почувствовал лишь облегчение. Дом перестал быть страшным, и теперь ему не нужно было прятаться, когда он учился играть на скрипке.
Он упражнялся прилежно. И хотя её искалеченные пальцы больше не могли играть, мать смеялась и плакала, слушая его. Тогда-то Синклер и понял: он тоже стал из тех, кто играет на скрипке дьявола.
В лютую зиму мать умерла. Они были бедны, а холод был беспощаден. С изувеченной рукой, кашляя кровью, она не нашла места, где её приняли бы. Мать и сын прижимались друг к другу, деля то немногое тепло, что могли дать их тела.
Священник, сжалившись над ними, рассказал о их беде графу и графине Вайс. Когда родители Леды примчались в лачугу, мать Синклера была уже мертва. Он прижимался к её остывшему телу, спал, не сознавая этого.
В тот день, вскопав мёрзлую землю и похоронив её, Синклер сжал скрипку и зарыдал. Скрипку дьявола — её единственную память, единственное, что она оставила после себя.
***
Владыки Эделина, граф и графиня Вайс, были добрыми людьми. Оставшись один в своей убогой лачуге, Синклер был принят ими и воспитан. В стенах замка он жил под опекой графини, исполняя мелкие поручения, которые она ему доверяла.
Они не забыли попросить его ещё об одном: быть добрым другом их дочери, что была с ним одного возраста. Для низкого сироты с матерью-цыганкой это была куда бо́льшая доброта, чем он заслуживал.
В день, когда его впервые пригласили в замок, Синклер услышал звук фортепиано из гостиной. Спрятавшись за инструментом, совсем крошечная девочка ударяла по клавишам.
— Мои ноги не достают до педалей!
Щебетала она. И в тот миг, когда заметила его, соскочила со стула и побежала ему навстречу.
Её светлые белокурые волосы хорошенько подпрыгивали при каждом шаге. Из камина доносился треск горящих поленьев, теперь громче прежнего. Быть может, это зимнее солнце, холодное, заставило его глаза слегка защипать.
— Ты Синклер, верно?
— …
Ребёнок, встретивший его, казался искренне обрадованным. Перед этим невинным лицом по спине его поползла нежданная тревога. Почему он почувствовал не радость и не облегчение, а напряжение?
— Я Леда. Мама сказала, что с этого дня я должна дружить с тобой. Ты будешь моим другом, правда?
Знатная девочка без колебаний протянула руку. Растерявшись, Синклер вместо этого вежливо поклонился.
— Для меня честь познакомиться с вами, миледи.
Тут же девочка расхохоталась, ямочки на персиково-розовых щеках стали глубже.
— Я не хочу этого между друзьями! Просто зови меня Леда.
Не дожидаясь ответа, она мягко вложила свою маленькую пухлую ручку в его потрескавшуюся, мозолистую ладонь. Смущённый своей грубой, покрасневшей и потрескавшейся кожей, он не смел отнять руку. Она крепко пожала его нерешительную ладонь.
— Давай поладим, Синклер.
Её взгляд был тёплым, улыбка — яркой. Она была прелестна, обезоруживающа. И тогда он понял, почему ощутил тревогу — потому что медленная, жгучая жажда поднялась в его горле в тот миг, когда он встретил её глаза.
Синклер поймал себя на том, что рассеянно смотрит на неё. С его стоптанных туфель капал подтаявший снег, впитываясь в ковёр у его ног.
***
Леда быстро росла, превращаясь в юную девушку.
Взрослея, она и в игре на фортепиано становилась искусной и прекрасной. Мелодии, лившиеся из-под её пальцев, всегда были живыми, всегда свежими — точно она сама.
Она часто упрашивала Синклера сыграть вместе с ней на скрипке. Каждый раз, когда её фортепиано сплеталось с его скрипкой, она заливалась счастливым смехом. Он любил этот смех. Втайне он начал ждать их дуэтов — единственного времени, когда её летний солнечный свет изливался в его зимнюю музыку.
Он любил смотреть на неё за фортепиано: трепет кружевных манжет у запястий, ароматные цветы, которые она всегда ставила поверх инструмента, тихий вздох, когда она щурилась после ошибки, напев, что срывался с её губ, когда она играла в добром расположении духа.
Столько маленьких, драгоценных воспоминаний накопилось. И каждый раз Синклер желал, чтобы тикающая секундная стрелка метронома замедлилась хоть чуточку, чтобы мгновения могли длиться дольше.
Он прожил рядом с ней много времён года, но больше всего любил её летом. Естественно — ибо её фортепиано звучало как само лето. Когда её мелодия вздымалась над грохотом волн, когда её бледная шея розовела от жары, пока она изящно склонялась над нотами, когда лилии, цветущие в саду, наполняли воздух крепости своим ароматом — жажда его становилась невыносимой. Та же жажда, что он ощутил в первый день их встречи.
Однажды, упражняясь, Леда спросила.
— Синклер, не сядешь ли ты рядом и не будешь ли переворачивать страницы?
Он поколебался, но наконец сел подле неё. Однако пока она не перестала играть и не обернулась к нему, он так и не сумел перевернуть ни единой страницы.
— Я не умею читать ноты.
Признался он наконец, запинаясь.
Глаза Леды расширились.
— Что? Даже хоть ты и играешь на скрипке?
Страх сжал его — страх, что она станет презирать его, как отец. Крепко зажмурившись, он признался.
— Цыгане не читают ноты.
Тишина.
Осторожно Синклер открыл испуганные глаза.
— Не может быть — ты никогда не читал ноты? И всё равно запоминаешь всё на слух? Это поразительно, Синклер!
Её смех был чист, без тени злобы. Его лицо вспыхнуло красным от облегчения и радости.
С того дня Леда иногда заходила в его комнату, чтобы учить его читать ноты. Это было словно сон.
Всякий раз, когда она стучала в его дверь, ярко улыбаясь, тёплый свет пронзал его зиму. Свет был таким драгоценным, таким отчаянно желанным, что каждый раз, открывая дверь, ему приходилось закалять против него сердце.
Он ловил себя на том, что украдкой бросает на неё взгляды, пока они сидели вместе за столом. Всякий раз, когда её лёгкое дыхание касалось его уха, когда она наклонялась близко, он сжимал кулаки, чтобы не дрожать. Каждая нота, которую она выводила своим нежным пальцем, заставляла его сердце петь в лад.
Но Синклер никогда не позволял себе желать большего. Он боялся, что разрушит всё, как тот цыганский мальчик, что когда-то погубил себя из любви к дочери соседа.
Леда. Леда Беатрис Вайс. Моя госпожа.
И потому он ни разу не назвал её по имени.
Конец побочной истории Синклера.