— Это было славное представление, не правда ли?
Дама, сидевшая напротив Синклера, заговорила, когда карета покатила прочь от театра к поместью мадам Кало.
— Да, неплохо.
Синклер ответил с едва заметной улыбкой. Слова его были вежливы, но сказаны лишь для вида.
— А не сходить ли в следующий раз в оперу?
— Что ж, можно.
Он кивнул и потянулся к партитурам, лежавшим рядом, пробегая их глазами. Затем достал перо, заложенное между страницами, и заткнул его за правое ухо. Он всегда держал под рукой эту поношенную ручку из белого лебединого пера, когда работал над своей музыкой.
— Как продвигаются твои сочинения? Говорят, ты в последнее время почти не спишь по ночам.
В её голосе звучала мягкая забота, но Синклер покачал головой.
— Я в порядке. Сна мне хватает.
Вслед за кратким ответом повисло молчание — он снова вернулся к партитурам. Дама смотрела на него непостижимым взглядом.
Они познакомились случайно несколько лет назад. Это случилось на музыкальном фестивале в Майнце. На тихой улочке она наткнулась на кого-то, игравшего на скрипке.
Медленная чакона в минорной тональности плакала под его смычком. Она остановилась, сама того не заметив, притянутая этим звуком.
Играл юноша, едва ли старше мальчишки. Каштановые волосы до плеч слегка колыхались при каждом движении смычка.
Он не смотрел ни в какие ноты, играл по памяти, позволяя пальцам идти, куда вздумается. Это было смело, необычно и совершенно импровизированно.
Когда пьеса закончилась, её пробрала дрожь. Ему не могло быть и двадцати, но тёмный, тяжёлый тон его игры таил в себе глубину, которую она не могла описать словами.
Это не походило на работу человека, обученного по всем правилам, но именно эта необработанность придавала его музыке живую, неоспоримую притягательность.
Она заговорила прежде, чем успела себя остановить.
— Ты превосходно играешь.
Юноша медленно открыл закрытые глаза на её похвалу.
— Я хотела бы тебя наградить. Есть ли у тебя какое-нибудь желание?
— Вашего внимания мне более чем достаточно, госпожа.
Горничная, стоявшая позади неё, достала шёлковый кошелёк, звякнувший монетами.
— Мне не нужны деньги. Я играл не ради выгоды.
Отказ был твёрдым. Его осанка понравилась ей ещё больше.
— Тогда назови своё имя.
Он на миг замялся, а затем произнёс:
— Синклер.
— Синклер. Славное имя. Я его запомню.
— Благодарю.
Он ответил резко, опустив взгляд. Она протянула ему сложенный лист, отмеченный её печатью. Синклер принял его с должным почтением.
— Я Мария Кало. Слышал обо мне?
— …Нет.
Мария тихо рассмеялась.
— Вот как. Я родом из Империи. Однажды навести мой дом в Клеве.
Он не ответил.
— Где бы в Империи ты ни находился, покажи эту печать — и тебя приведут ко мне. Береги её.
Оставив ему свою печать, она отвернулась, и сердце её забилось чаще от надежды на новую встречу. А когда Синклер позже и вправду явился в Империю с той самой бумагой в руке, она ни о чём не спросила — просто приняла его.
С их встречи в Майнце прошло совсем немного времени, но Синклер уже сильно переменился. Он выглядел измученным, отчаявшимся и всё же — более зрелым.
Эта перемена была весомой. Его игра на скрипке стала ещё мощнее, чем прежде.
А затем он начал сочинять. Она не ожидала многого, но его музыку приняли с огромным восторгом.
Даже критики — обычно высокомерные и презрительные — отзывались одобрительно. Для нового композитора это был поразительный успех.
И всё же Синклер отказывался ставить своё имя под сочинениями. Он настаивал на псевдониме «Данте».
Она предлагала другие имена, более благородно звучащие, но он был упрям. Даже она, его покровительница, не могла его переубедить.
После прошлогоднего балетного представления Синклер вскружил головы женщинам Клеве одной небрежной фразой, обмолвившись именем «Беатриче». Она однажды спросила, кто эта женщина, но каждый раз Синклер отделывался лёгкой улыбкой.
— Скажем так, она — моя «Бессмертная возлюбленная».
«Бессмертная возлюбленная». Эта фраза тут же вызвала в памяти тайные письма покойного композитора Людвига — те полные страсти послания, спрятанные в ящике, так и не отправленные, найденные лишь после его смерти секретарём. Этот убеждённый холостяк изливал свою любовь в чернилах, которым так и не суждено было дойти до адресата, и до сих пор не утихают споры о том, кто же была та, кому они предназначались.
Неужели это была та самая женщина?
Синклер не заметил, но Мария ощутила на себе тяжесть чужого женского взгляда, когда они покидали оперный дом. Незнакомка смотрела на Синклера со сложным выражением лица — отчасти радостным, отчасти горестным. Позади неё стояла карета, украшенная чёрным орлом императорского дома. Любопытное сочетание. Кем бы она ни была, решила Мария, это заслуживает расследования.
— Скоро во дворце состоится обручальный пир принца. Ты пойдёшь со мной, ведь так?
Она уже обеспечила ему одолженное имя мелкого провинциального дворянина, чтобы он мог сопровождать её на императорское торжество.
Синклер без промедления кивнул. Но под столом, скрытая от её глаз, его рука скомкала лист партитуры так, что костяшки побелели.
Мария улыбнулась, довольная его ответом.
***
— Давно не виделись, кузен.
Юпитер вошёл в свой кабинет. Анджело приветствовал его непринуждённой ухмылкой.
Как и следовало ожидать, королевство Ганновер направило делегацию, чтобы отпраздновать обручение принцессы Одинеи. Среди них был Анджело, кузен Юпитера.
— Завтра помолвка. Что чувствуешь?
На этот поддразнивающий вопрос Юпитер ответил лишь странным, непостижимым выражением лица.
— Это хорошо или плохо?
— пробормотал Анджело, полушутя, а затем расхохотался.
— Ты знал? Эта принцесса вполне могла бы стать моей женой.
Анджело был наследником одного из высших дворянских родов Ганновера — малого герцога дома Мейер. Годами все ожидали брачного союза между его линией и короной.
Но герцог Мейер, неизменно враждебный королю, никогда бы этого не позволил. И сам Анджело не собирался покоряться подобному политическому союзу. Романтик в душе, он ненавидел браки по расчёту.
— Она подошла бы тебе больше, чем мне.
Губы Юпитера слегка изогнулись, когда он ответил. А затем, когда Анджело запнулся от этого замечания, Юпитер надавил сильнее.
— Она довольно сентиментальна, как и ты.
Да — сентиментальна, это верно. Совсем недавно до него дошли донесения, что женщина, казавшаяся поначалу столь смирной, повадилась заходить в заброшенный дворец.
Его адъютант поспешил доставить эту новость, но Юпитер едва отреагировал. В конце концов, в том дворце не было ничего, кроме Плутоса, который жил тихо и редко показывался наружу.
Говорили, Одинея часто сидела там в саду и читала. Странно, что она выбрала такое место для укрытия, но, учитывая её натуру, это было вполне в её духе.
И какой от этого вред? Их брак никогда не был браком по любви. Она была просто ценой обретения Эделина — невестой, взятой в обмен. Их совместная жизнь будет такой же безжизненной, как любой королевский союз: долг исполнят, обзаведутся одним-двумя наследниками и разойдутся. Для него она не значила ничего больше.
Он не был не осведомлён о слухах, расползавшихся по дворцу о ней, но не желал вмешиваться. Это его не касалось.
Если заброшенный дворец дарил ей покой — пусть так. Такую снисходительность он мог себе позволить.
— Сыграем партию?
Анджело уже уселся за шахматный столик у окна. В детстве они часто играли вместе. Анджело всегда проигрывал, но не сдавался — обычно тогда, когда ему нужно было сказать что-то важное.
— Хорошо.
Юпитер присоединился к нему. Вскоре комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь стуком и падением шахматных фигур.
— Мой отец в последнее время неспокоен.
Анджело подвинул пешку вперёд, говоря тихо.
— Что ты имеешь в виду?
Конь Юпитера вскочил, чтобы взять пешку.
— Именно то, что сказал. Неужели ты веришь, что в этих дворцовых стенах нет глаз и ушей моего отца, Юпитер?