***
— Хотя для встречи после столь долгой разлуки такое приветствие немного разочаровывает.
Он произнёс это шёпотом.
Запах ночи держался в тёмных волосах Юпитера. Его лицо застыло совсем близко — наполовину улыбка, наполовину хмурость, нечитаемое.
— Ты хорошо жила всё это время?
Леда плотно сжала губы и не ответила. Его взгляд задержался на ней надолго, прежде чем он наконец отступил назад. И едва она перевела сбившееся дыхание, как его рука поднялась к её шее.
Она вздрогнула от холодного прикосновения, тонкие волоски поднялись дыбом на бледном затылке.
Его пальцы медленно скользнули вниз, поглаживая изгиб плеч, затем легко надавили на спину. Сквозь тонкую ткань его прикосновение было невыносимо нежным.
Никто и никогда не касался её так прежде. Незнакомое ощущение обвило её тело точно заклятие. Ей следовало повернуться, ей следовало бежать, но ноги отказывались повиноваться. Словно ступни приросли к полу.
— Прекрати. Или я закричу.
Глаза её зажмурились, пока слова с усилием вырывались наружу.
Тихий смех коснулся её уха. Его рука скользнула прочь. Облегчение едва успело settle — как платье её потянули, пуговицы рассыпались по полу. Его губы, пылающе-красные, прижались к обнажённой шее.
Он пригвоздил её руки и вжал спиной к стене. Слабый аромат её кожи захлестнул его, словно пьянящее опьянение. Тело Леды содрогнулось.
Её сопротивления лишь разжигали его жар. Но в какой-то миг её борьба ослабла. Его чёрные волосы скользнули по её щеке, а рот опускался всё ниже.
Ключица, гладкая и хрупкая, податливо прогнулась под напором его губ. Всюду, где он касался, на бледной коже распускались багряные отметины, точно капли крови.
Вкус её мягкой плоти на его языке пьянил. Под лунным светом её тело, блестящее от его слюны, мерцало тускло и холодно.
Лишь спустя долгое время он отпустил её запястья и снова натянул платье на плечи. Наконец Леда выпустила дыхание, которое сдерживала, — лёгкие, полные запахом ночи, державшимся на нём.
Глаза Юпитера потемнели, когда он взглянул на её дрожащую фигуру. Тень промелькнула по его лицу, и вдруг он снова потянул её одежду вниз, склоняясь, чтобы вновь завладеть ею.
***
— Я скоро приду снова.
Когда он наконец оставил её, Юпитер перемахнул через окно и растворился в ночи.
Словно окаченная холодной водой, ошеломлённая мысль Леды рывком вернулась на место. Она вскинулась прикрыть себя, дрожащими руками возясь с разорванным передом платья.
Наконец силы оставили её. Она осела на пол, прижав колени к груди.
— Не… не возвращайся больше.
Губы её почти не двигались, шепча запоздалый протест. Его уже не было.
Шок, унижение, страх, ярость — всё это бурлило в ней, заставляя всё тело дрожать. Она тупо смотрела на следы его губ на своей коже, затем вскочила и схватила полотенце. Она тёрла отметины исступлённой, карающей силой.
Красные пятна расползались шире по её хрупкой плоти. Стыд был столь удушающим, что она не могла даже плакать.
Она снова осела на пол, туго сворачиваясь в клубок, пока волны горя обрушивались на неё. Тонкая гордость, что несла её до сих пор, рассыпалась в прах.
Даже ненавидя его, она не могла возненавидеть его всецело. Из-за того мимолётного летнего сна. Из-за той улыбки. Из-за тепла, что когда-то задержалось в её ладони.
Её чувства были запутанным, грязным узлом. Ради родителей, ради Эделина она должна была презирать его без предела. Но не могла. Его губы были слишком тёплыми. И потому вина грызла её, неустанно. Она ненавидела себя за слабость, но даже это самоукорение оставляло её слишком опустошённой для слёз.
Даже сейчас, думала она, ей следовало бы прикусить язык до крови, следовало бы сопротивляться ему всем, что у неё было. Но она не сделала этого. Она позволила себе дрогнуть. Он был самим искушением, влекущим её в испытание, в погибель.
Матушка, отец… что мне теперь делать?
Возможно, в тот день, когда она покидала Эделин, она уже знала, что её ждёт этот путь. Она лишь отрицала это.
Возможно, именно поэтому она почувствовала такое облегчение, когда её отослали в обитель — потому что это избавляло её, пусть и на время. Даже придя в императорский дворец, она наивно позволила своей настороженности ослабнуть. Глупая.
Неужели она вправду не знала, что этот конец наступит? Или знала — и лишь делала вид, что нет?
Вопросы без ответов давили на неё, как тяжесть ночи. Наконец она сомкнула глаза, проваливаясь во тьму, словно в обморок.
***
— Ваше высочество.
Женщина склонилась с безупречной грацией перед Гестией. У неё были поразительные рыжие волосы, ниспадающие до талии, фигура исполнена достоинства в тёмно-зелёном платье, застёгнутом высоко у горла. Осанка её была спокойной, почти суровой, хотя веснушки, рассыпанные по переносице, придавали ей оттенок девичьего обаяния.
— Добро пожаловать, принцесса Одинея.
Сидя за чайным столиком в приёмной, Гестия приветствовала её с улыбкой.
— Не желаете ли чаю?
— Это будет честью.
Одинея села в кресло, поставленное перед Гестией. На миг между ними повисло молчание.
— Вы, должно быть, утомлены столь долгим путём. Дорога была к вам добра?
Гестия спросила учтиво, отпивая чай.
— Да. Я добралась с удобством, благодаря вашему высочеству.
— Надеюсь, Империя оставила у вас хорошее первое впечатление.
— Ваша забота делает всё приятным.
С этими словами принцесса изящно подняла чашку, опустив взгляд.
— Я слышала, вы уже встречали моего брата.
— Да. Его высочество принял меня с добротой. Он был… мягок.
Одинея тщательно подбирала слова.
При этих словах рука Леды, наливавшей чай в чашку Гестии, дрогнула. Гестия, заметив это, перевела глаза обратно к Одинее.
— Рада это слышать. К следующей весне мы поистине станем семьёй. Ничто не могло бы обрадовать меня больше.
Несмотря на теплоту принцессы, Одинея не нашлась с подобающим ответом. Переговоры, тянувшиеся годами, завершились лишь недавно; по настоянию отца она поспешила в Империю.
Годами она сносила непрестанную тревогу. Отец её оставил Эделин и продал её. А когда её оказалось трудно выдать замуж, он уступил ещё больше, лишь бы дело сладилось.
Отец её был трусом. Но перед угрозой войны с Империей его оправдание было неизбежным, и она тоже склонила голову. Что делало трусливой и её самое.
Принцесса Гестия была не похожа на брата. Их волосы, глаза, черты были схожи, но аура — совершенно иная. Где принц был холоден и непреклонен, принцесса была мягка и тепла.
Когда Гестия пригласила её на чай, Одинея боялась насмешки, представляя глумливый тон её брата. Но, к её удивлению, принцесса обошлась с ней с учтивостью и добротой, подобающими её сану.
Были ли улыбки, обращённые к ней, рождены истинным расположением, Одинея сказать не могла — но всё же находила в них утешение. Она осознала тогда, как глубоко ранила её вчерашняя встреча с принцем Юпитером.
Гестия продолжала вести беседу с достоинством, образец царственности.
— Кстати, я была бы счастлива, если бы вы посетили праздничный пир в честь урожая.
Грейтский праздник урожая отмечался в День святого Михаила — один из великих праздников Империи наряду с Рождеством. Граждане варили пиво и пекли хлеб из ячменя и пшеницы нового урожая, празднуя плоды своего труда. Императорская семья чтила их, разделяя их подношения.
— В Ганновере праздник урожая отмечают в осеннее равноденствие, верно?
— Да, всё так.
Одинея замялась. Её родина держалась за народные традиции более открыто, а грейтцы презирали их как суеверие. За это Ганновер часто отвергали как отсталый.
Империя носила маску терпимости, но чем глубже входил человек в её общество, тем сильнее чуждалась чужая кровь. Трагедия покойной императрицы была тому достаточным доказательством.
Мужчина, за которого ей предстояло выйти, был беспощаден. Любви или доверия ожидать не приходилось. В душе Одинея трепетала от ужаса, что её собственная участь может повторить судьбу его матери.
— В этом году я подумала, не украсить ли праздник урожая чертополохом — в честь ганноверской принцессы.
Мягкий голос Гестии нёс это предложение. Чертополох не был имперским обычаем, но был ганноверским. Служанки — все, кроме одной Леды, — расширили глаза, но Гестия не обратила на это внимания.
— Благодарю вас, ваше высочество.
Взглянув на лица служанок, Одинея выдавила улыбку и выразила благодарность. Она не могла отказать в учтивости принцессы.
— А эта девушка здесь тоже родилась в Ганновере.
И тотчас служанка подле неё — Леда — вздрогнула и подняла голову.