— В худшем случае, ты хочешь сказать, нам придётся закрыть ворота и в одиночку встретить Грайц.
С самого основания Ганновера Эделин стоял на переднем крае, охраняя границы королевства. Более того, через порты Эделина проходила значительная часть ганноверского ввоза и вывоза.
Эделинцы из поколения в поколение жили на этой пограничной земле, и их поддерживала гордость — гордость тех, кто защищает безопасность и благополучие своего королевства. Но в последние дни эта гордость начала истончаться.
— Именно так. Мы сможем продержаться несколько месяцев, но, как ты знаешь, стоит запасам внутри стен иссякнуть — и наше уничтожение станет лишь вопросом времени. К тому же в такую жару может начаться болезнь.
Острый, неколебимый взгляд Тестиона обошёл каждого из его людей, встречая их глаза по одному.
— Стройте отряды и осматривайте стены. Если на внешней стене есть трещины или просевший фундамент — немедленно укрепить. Не давайте пересохнуть рву — даже если придётся тянуть морскую воду, наполните его. Ещё раз пересчитайте всех, кто живёт внутри стен. Доложите о числе больных, стариков, детей и беременных женщин.
Солдаты ответили в один голос и быстро разошлись, но на их лицах всё ещё лежала тяжёлая тревога.
Тестион молча стоял, глядя в сторону гавани, погружённый в мысли. Несмотря на тревожные слухи, порт Эделина по-прежнему кипел работой: рабочие разгружали и перетаскивали товары с кораблей. Он пережил бесчисленные пограничные споры как владыка этой окраины, но на сей раз инстинкт не давал ему утешения.
Императоры Грайца, при всей их требовательности в отношении дани и договоров, обычно правили с соседями сдержанной рукой. Прошли века с тех пор, как они напрямую поднимали армию, чтобы затеять территориальный конфликт.
А за нерешительностью короля наверняка стоял принц — тот, кто совсем недавно с сокрушительной силой и хитростью раздавил и занял императорский дворец Грайца.
Как раз тогда за дверью осторожно послышалось чьё-то присутствие. Очнувшись от своих грёз, Тестион негромко позвал:
— Входи.
Его дочь Леда, ждавшая уже некоторое время, вошла в кабинет. Тестион встретил её нарочито спокойно, словно ничто его не тяготило.
— Что такое, Леда?
Леда долго смотрела в лицо отца, прежде чем заговорила; её глаза медленно краснели.
— Ты выглядишь измученным, отец.
От её слов Тестион потёр лицо руками и сухо рассмеялся.
— Я выгляжу измученным?
Она не ответила сразу. Вместо этого подошла ближе и бережно опустила то, что несла, завёрнутое в ткань.
— Я… я сделала тебе новые перья для письма.
С усилием придав лицу живость, Леда развернула свёрток. Показались лебединые перья, обёрнутые в цветастую материю.
— Я подобрала их у реки за эти дни. Лебеди сбросили их немало.
— Спасибо.
Слабая улыбка Тестиона появилась, когда он взял одно из них и подержал в руке. Вырезанное остриё было отделано тонко.
— Может, я и не так умела, как ты, отец, но, думаю, я становлюсь лучше в их обработке.
От этого ребячливого утешения взрослой дочери губы Тестиона дрогнули в лёгкой улыбке. Леда умела успокоить сердце — ни слишком тяжело, ни слишком легко.
— …Но, отец.
Леда наконец выпустила слова, которые сдерживала, и голос её был густым, словно она выпускала дыхание, подавляемое слишком долго.
— Люди внутри стен напуганы.
Тестион вздохнул и подтянул её руку к себе, ласково похлопав по ней. Он искал в себе верный ответ.
— …Милая моя, это не та ноша, что тебе по плечу. Ты прекрасно знаешь — Эделин не покорялся ни разу. Этот раз не станет исключением.
— Я знаю, отец. Но даже если крепость устоит, люди всё равно могут погибнуть и пострадать.
Её голубые глаза потемнели.
— Я боюсь, что с тобой что-то случится.
Глядя на её дрожащую фигуру, Тестион поднялся из кресла. Он обошёл письменный стол и посмотрел сверху на дочь, в глазах которой отражались его собственные, и заговорил тихо, с сожалением во взгляде.
— Леда, наш дом Вайс рождён стоять с людьми Эделина — что бы ни пришло. Даже если это смерть, это не изменится. То, что я рискую собой, защищая их… это лишь естественно.
Он медленно подошёл к большому гербу рода Вайс, висевшему на стене за его столом. Огромный серебряный щит с выгравированным белым лебедем сиял так же ярко, как всегда.
— Щит означает защиту Ганновера силой и мощью. Лебедь означает его защиту благородством и честью. Даже если щит будет разбит, смысл его не померкнет.
Леда разрыдалась. Тестион бережно стёр её слёзы. Выражение его лица было безмятежным, но большая, мозолистая рука, смахивающая красноту с её глаз, чуть заметно дрожала.
***
Настроение внутри крепости было неспокойным.
Многие покидали земли, спасаясь от надвигающейся войны. Тестион опустошил собственную казну, чтобы выдать им средства на обустройство за стенами. И всё же, оставляя землю Эделина, где они прожили всю свою жизнь, они оборачивались снова и снова.
Леда стояла с матерью у городских ворот, провожая их. Обе женщины не двигались с места, пока уходящие фигуры не исчезли вдали по длинной дороге.
Пресвятая Матерь, вверяем себя Твоей защите. Избавь нас от всякой опасности. Аминь, аминь, аминь.
Каждую ночь нянька прижимала её к себе и без конца шептала молитвы ей в ухо. Слушая эти слова, казалось почти, что всё это лишь сон — что она проснётся и обнаружит себя в безопасности, что, если потерпеть ещё немного, всё вернётся на своё место.
Но когда Мариса, кормилица, настоявшая на том, чтобы остаться с ней, наконец уступила мольбам своей семьи и уехала, отчаяние Леды стало полным. Это прощание заставило её понять, что это не сон, а суровая, беспощадная реальность.
Оставшиеся в замке разделились на две партии. Одни хотели уступить и быть присоединёнными к Грайцу без войны, другие же утверждали, что Эделин нужно защищать до конца, даже ценой сражения. Их споры делались всё более враждебными, и лёгкого разрешения не предвиделось.
Её отец выбрал активное сопротивление Грайцу. Но брат Леды, Дарий, хотел сдаться.
— Думаешь, всё закончится, если падёт только Эделин? Империя захочет большего, и скоро весь Ганновер станет её.
Слова отца были тяжелы, рождённые жизнью, прожитой ради королевства и ради Эделина.
— Какая разница? Король уже бросил нас. Чего стоит такое королевство, если оно исчезает?
Голос Дария был резок от неповиновения. Он боялся войны и презирал короля, который безучастно смотрел и ничего не делал.
Жизнь была дорога всем. Какой смысл был бы в победе Эделина, если бы её купили ценой жертвы? К тому же шансы на победу были почти ничтожны.
— Это земля, где ты родился и вырос. Следи за языком.
Морщины на лбу Тестиона углубились, когда он смотрел на разъярённого сына. Дарий бросал слова без удержу.
— Отец, веками Эделин отдавал короне всё в верности. Мы проливали кровь и приносили жертвы, защищая это королевство. И каков результат? Мы умрём в этих стенах, лицом к империи Грайц, пока король торгует Эделином ради собственной выгоды!
Невиновные, включая его самого и его семью, будут страдать. Жертвовать жизнями ради идеалов было, по его мнению, чистым безумием. Убеждения Дария были сплошь оппортунистическими и прагматичными.
Смерть за принцип была не чем иным, как удобной отговоркой сильных мира сего. Те, кто умирал, и те, кто наживался на этих смертях, никогда не были одними и теми же людьми. А погибали чаще всего слабые.
— И всё же я не могу отбросить честь Вайсов. Наш дом существует ради Эделина. Запомни это: если Эделин потерян, мы потеряны тоже.
— Даже если Эделин потерян, мы должны выжить, отец.
Блеск в глазах Дария был остр, как сталь. Тестион больше ничего не сказал.
В течение нескольких дней крепость погрузилась в тишину, тяжёлую, как смерть. Внутри остались лишь немногие — те, кто разделял решимость Тестиона. Иначе было нельзя.
Среди них был лучший друг Леды — Синклер. Граф и графиня Вайс взяли его к себе, когда он остался сиротой. Он никогда не забывал о благодарности и уважении, которые был им должен. Но более того, у него была одна причина, по которой он не мог уйти.
Леда.
Она выбрала стоять с отцом в сопротивлении. Он не мог отвернуться от этого твёрдого и в то же время хрупкого решения. Леда была самой осью его жизни.
Когда его мать умерла и он остался один, именно благодаря доброте графини он попал жить в замок. И именно маленькая Леда взяла его за руку со светлой улыбкой. С того мгновения она была для него всем.
— Синклер, пока не поздно… разве тебе тоже не стоит готовиться уехать?
На следующий день после отъезда кормилицы Леда пришла к нему. Она улыбалась, будто ничего не случилось, но голос её был лишён силы — голос человека, который уже от многого отказался, который потерял слишком много. Губы её были пересохшими и потрескавшимися от ранок, накусанных снова и снова.
— Не говорите таких вещей, госпожа. Это мой дом.
Синклер молча носил припасы. Один только вид её зажигал ему грудь. Чтобы это скрыть, он мог лишь бросаться на переноску и сортировку боеприпасов — пусть и пустяковые дела.
По правде говоря, перед ним лежали лишь два выбора.
Остаться в замке или нет.