— Говорят, Эделин скоро падёт под натиском Грайца. Ты думаешь, это правда?
— …
Синклер и сам это знал. Шансы выиграть эту войну были ничтожны. Число уезжающих, лица тех, кто остался, — всё говорило об этом прямо и без прикрас.
— Мне страшно, Синклер. Дариус сказал, что подкрепления не придут. Значит, отцу придётся сражаться в одиночку, да?
Глаза Леды снова покраснели.
Многие уважали её отца — и заслуженно. Он был добрым и справедливым человеком, и мало кто стал бы это отрицать. Но его благородная натура была не тем, что дано легко понять простым людям. Большинство держалось не за идеалы верности и чести, а за простую надежду выжить. Они восхищались им — и отворачивались. Так устроен мир для тех, кто живёт обычной жизнью.
Но произносить такие слова вслух было нельзя. Всё, что Синклер мог предложить, — это утешение.
— Ещё многие верны господину, миледи. Прошу, не тревожьтесь так сильно.
— Отец не собирается сдавать крепость. И по правде говоря, Синклер… я знаю всё это слишком хорошо. Я боюсь войны. Боюсь умереть. Боюсь смотреть, как умирают те, кого я люблю. Но слишком многие уже покинули замок. Даже Дариус пошёл против воли отца. Не могу сказать, что не понимаю его, — я не хочу осуждать брата. Но отец… отец такой жалкий. У меня сердце разрывается, Синклер…
Её голубые глаза подёрнулись смятением. Слова лились из неё, как крики, обрывавшиеся, не успев закончиться, и она закрыла лицо обеими руками.
Синклер притянул её дрожащие плечи в неуклюжие, бережные объятия. И в этот миг он понял: у него не было двух выборов. Был только один.
***
Когда удушающий летний зной наконец уступил место прохладному ветру, армия Грайца, стоявшая в пограничном городе Берн, двинулась на юг, в Эделин, объявив войну.
Их численность была подавляющей. Солдаты в чёрной форме окружили крепость непрерывной линией. Для простого небольшого укрепления масштаб и сила, что были брошены против него, были ужасающими.
Имперские солдаты взбирались на стены. Огненные стрелы день за днём летели через крепостные валы, поджигая всё внутри крепости. Грохот пушечных залпов сотрясал землю.
Их тактика была стремительной и дерзкой. Под их безжалостным натиском Эделин спотыкался снова и снова.
Эделин втаптывали в руины. В саду, который когда-то возделывала Леда, лепестки лилий лежали рассыпанные и почерневшие в своей смерти. Крепость дома Вайсс, гордая и непреклонная на протяжении поколений, обращалась в пепел.
Но это было ещё меньшим из бед. Леда бегала повсюду, таская бинты и лекарства, вынужденная видеть, как люди её отца один за другим истекают кровью и падают.
Этот перевес в силах невозможно было выдержать. Как и говорил Дариус, исход этой войны был решён с самого начала. Отец держался лишь одной силой воли.
Дариус заперся в своей комнате. Мать разыскала его, прижимала к себе и плакала. Гордость и страх разрывали семью на части.
Разрываясь между мужем и сыном, графиня изводилась бесконечной мукой. Она не могла принять чью-то сторону и мало-помалу угасала.
Разлад между отцом и сыном подтачивал даже боевой дух солдат. Приступы не прекращались, и битва тянулась без всякой надежды на перелом.
Даже первоначальная решимость защищать Эделин до конца начала угасать. В глубине души люди жаждали, чтобы господин принял окончательное решение. Никто не мог их винить — они видели, как умирают их близкие прямо рядом с ними.
Через месяц после того, как Империя впервые ударила по вратам Эделина, знамя с чёрным орлом пробилось через вторую стену. Заляпанные кровью сапоги сжимали кольцо окружения.
Той ночью отец позвал Леду и её мать в подвал.
— Здесь достаточно еды и воды. Оставайтесь, пока битва не закончится. Я буду приходить раз в день, чтобы проверить, как вы.
Его суровый взгляд надолго задержался на лице жены. Взяв её за руку, он повёл её к маленькой двери.
— Если я не приду больше чем за день, тогда выходите через эту дверь из крепости.
Мать рыдала, пока не свалилась в обморок. Тогда отец медленно протянул руку к Леде.
— Леда, позаботься о матери.
Она крепко стиснула его руку. Слёзы у неё больше не шли.
Оставив слова, которые были не чем иным, как последним завещанием, отец высвободил руку и поднялся по ступенькам подвала. Леда медленно разжала ладонь, ещё тёплую от его прикосновения.
В её руке лежали два маленьких стеклянных флакона, которые он вложил в неё. Багровая жидкость внутри переливалась — яд. Последняя милость, что он им оставил.
Время шло. Несколько дней спустя после начала их заточения крики и пушечный грохот снаружи внезапно стихли.
Жуткая тишина опустилась на тёмный подвал, куда не проникал ни единый луч солнца.
Леда лежала, свернувшись в тишине, отдав тело неподвижности. И вдруг поняла, что отец не пришёл этим утром. Вздрогнув, она вскочила.
— Мама… Мама…
Губы её дрожали, пока она отчаянно шарила руками рядом. Тело, что лежало с ней, давно остыло. В темноте тускло поблёскивал пустой флакон холодным отливом.
Она стиснула оставшийся флакон, повесила его на шею и дрожащими руками распахнула дверь подвала. В тот же миг её окружили десятки солдат. Её глаза были пусты, как у мертвеца.
***
Чёрная карета с грохотом въехала в разрушенную крепость Эделин, колёса прорезали свежие борозды в уже растоптанной до основания земле. По всей территории замка в ветре развевались знамёна имперского дома Шварц.
Война, начавшаяся летом, закончилась до прихода зимы. Распускать слухи, сея тревогу внутри Эделина, и заранее связать слабого короля Ганновера угрозами — всё это было мастерским выбором.
Юпитер протянул руку, чтобы открыть окно кареты. Багровые листья падали один за другим, ложась на землю. За разрушенными стенами простиралось синее море Эделина.
Для Империи это была малая цена за полезный берег. Потерять палец, но вырвать сердце врага — это, без сомнения, был самый желанный и отрадный исход.
Когда карета замедлила ход, его адъютант начал доклад, будто только и ждал этого сигнала.
— Ваше Высочество, сводка. …Дариус Вайсс ожидает подписания договора.
— Есть ли что-то, о чём мне стоит знать особо?
— Нет, Ваше Высочество. Он согласился подписать все документы, составленные Империей, без возражений. Дом Вайсс останется господином Эделина. Сдавшиеся жители также желают и дальше жить здесь.
Губы Юпитера едва изогнулись. Всё в точности как он и ожидал. Сын покойного графа Вайсса сдал крепость в тот же миг, как умер его отец, распахнув ворота с поднятым белым флагом. В отличие от отца, это был человек, с которым куда легче договориться.
Разумеется, с точки зрения Эделина это был пустой и горький конец. Юпитер хорошо это понимал. Именно поэтому он намеревался проявить милость к тем, кто покорился. Убивать тех, кого не нужно убивать, — в этом не было логики, и это было правилом, о котором он постоянно себе напоминал.
Более того, он умел управлять землями с толком. Эделин продолжит существовать, как и прежде.
— Да. Смена хозяина, и почти ничего больше не изменится.
— Именно так, Ваше Высочество. Это и было нашей целью с самого начала. Самый разумный путь вперёд.
Адъютант кивнул. Эделин всегда был образцовой территорией, хорошо управляемой ещё прежде. Не было нужды вмешиваться, и не было гарантий, что перемены сделают его лучше.
К тому же Грайцкая империя намеревалась вложить в развитие Эделина все свои силы. А для этого был необходим человек, понимающий эту землю. Именно поэтому Дариусу, сыну покойного графа, было позволено незамедлительно унаследовать его титул.
— Что-нибудь ещё?
— Остаётся дело о переговорах с королём Ганновера. Он продолжает присылать посланников почти каждую неделю, требуя ответов и настаивая, что доля в двадцать процентов от налоговых поступлений недостаточна.
— Его не так-то просто успокоить. Жалкий старик.
Юпитер закурил сигарету, и лицо его исказилось от раздражения, хотя больше он ничего не сказал.
— И главное, Ваше Высочество, он настойчиво добивался брака между вами и принцессой Ганновера.
— …Что?