***
Суровая зима отступила, и в монастыре, как всегда неукоснительно, наступил новый сезон. За монастырём тропа, ведущая в лес, кишела людьми, набиравшими воду из родника.
Лето было единственным временем года, когда монастырь Лурд открывал себя для посторонних. С корзиной в руках, в простом платье, Леда вышла из своей комнаты.
— Мелисса, пойдёшь со мной в лес?
Она остановилась перед дверью подруги и постучала.
— Прости, Леда. Я не переношу жару, — донёсся приглушённый ответ изнутри.
Леда слабо улыбнулась, поправила корзину в руках и повернулась, чтобы уйти.
— Ты ведь поделишься со мной земляникой? — крикнула Мелисса, распахнув дверь слишком поздно.
Не оборачиваясь, Леда игриво помахала рукой и вышла из монастыря. Взгляды посетителей следовали за ней, пока она проходила мимо; её изящная походка вызывала мимолётную улыбку, прежде чем они отводили глаза.
В эти дни Леда ходила в лес каждый день собирать землянику. В строгой монастырской жизни это был короткий глоток свободы, маленький пикник.
Склоны горы Лурд были щедры на ягоды. Идя между свежими зелёными деревьями, она то тут, то там замечала ярко-красные самоцветы, наполнявшие её корзину мягкими щелчками.
Хотя стояла середина лета, воздух в лесу был прохладным и свежим. Трава касалась её лодыжек сухим шёпотом при каждом шаге. Порой ворковал голубь, и ему отвечал его собрат вдали. Лёгкий ветерок из глубокой долины остужал бисеринки пота на её покрасневшем носу.
И где-то по пути жизнь возвращалась в её голубые глаза. Когда-то они были пустыми, опустошёнными войной. Её тело, когда-то измождённое и исхудавшее, теперь порозовело, округлилось здоровьем, как созревающая земляника, которую она собирала. Её бледно-золотистые волосы тёпло светились на солнце.
В двадцать один год Леда снова встречала лето. И вновь она стала такой же прекрасной, как само лето.
***
Даже после войны с Эделином переговоры между Империей Грайц и Королевством Ганновер тянулись бесконечно, то и дело срываясь. Условий на столе было немного и они не были сложными, но их обсуждение оставалось в тупике. Камнем преткновения было настойчивое требование Ганновера заключить королевский брак.
Юпитер не желал жениться на ганноверке. Стоило ему только подумать о собственной матери, которую принудили к нежеланному браку, сделав Императрицей Грайца, — и она умерла молодой.
Потому он откладывал решение снова и снова, скрываясь за отговоркой, что принцесса ещё не достигла совершеннолетия. Юный возраст принцессы стал полезным оружием в его руках: чем дольше откладывался брак, тем меньше Грайц должен был платить и тем больше выигрывал.
— Ваше Высочество, надеюсь, вы пребывали в добром здравии, — произнёс герцог Мейер, глубоко кланяясь. Он прибыл в Империю во главе делегации, чтобы обсудить будущее ганноверской принцессы Одинеи Константин, которой в том году только что исполнилось восемнадцать.
— Давно не виделись, дядюшка. Прошу, присаживайтесь, — ответил Юпитер, одарив его улыбкой и жестом приглашая обе делегации сесть.
Приветствие герцога было безукоризненно вежливым, но, бросив взгляд на племянника — уже взрослого, сидевшего во главе стола с непринуждённым видом, — он ощутил прилив гордости. Это был уже не юноша, которым можно легко управлять.
Принц небрежно развалился в повседневном одеянии, улыбаясь так, словно его ничто не заботило, но под этой лёгкостью скрывалась твёрдая, опасная острота. Его абсолютная власть давила на комнату — сила, к которой никто не смел приблизиться неосторожно. Сердце герцога переполнилось смесью благоговения и удовлетворения.
Он так и не избавился от чувства вины перед сестрой, которую принудили выйти замуж в Империи, где её презирали, и где она умерла. Эта рана давно отравила отношения между ганноверским королём и домом Мейер.
Вина — и жажда мести. Возможно, именно поэтому он воспитывал племянника с такой суровостью, муштруя его даже строже, чем собственного сына Анджело.
Принц вырос сообразительным и проницательным. Он умел обуздывать свои эмоции и никогда не упускал того, что лежало перед ним…
Он умел захватывать всё, что было перед ним, и делать это своим.
То, чем обладал Юпитер, — то, что дядя ценил больше всего, — был холодный, режущий рассудок, отсутствовавший у его собственного сына, слитый с пылающим безумием. Герцог твёрдо верил, что это знак прирождённого правителя.
По приказу Юпитера слуга вынес крепкий напиток. Вскоре бокалы наполнились янтарным спиртным того же оттенка, что и его пронзительные глаза. Пить во время переговоров было и его давней привычкой, и одним из уроков дядюшки.
Едва он опрокинул рюмку, взгляд его внезапно застыл. Подавляющая аура государя надавила на комнату, и собравшиеся погрузились в молчание.
— Я и не знал, что Его Величество, король Ганновера питает столь живой интерес к моему браку, — заметил он — фраза лёгкая, но холодная как лёд. Лица вокруг стола окаменели.
— Почему бы не счесть это изящной платой за былую вражду? Принцесса Одинея — мудрая юная леди. Она уже обладает качествами вдумчивой Императрицы Империи. Лишь из верной заботы мы желаем видеть её вашей супругой.
Герцог Мейер говорил гладко, словно заученно.
— Как трогательно. Чтобы платить за ненависть изяществом, это поистине благословение Божье, что у Ганновера есть король столь неизменной доброты.
Это герцог Мейер когда-то учил его, что правитель не должен быть ни всецело добрым, ни всецело злым. Герцог был ревностным последователем политического философа Никколо, чьё кредо гласило, что нужно переключаться между милосердием и беспощадностью, смотря по обстоятельствам.
Юпитер, верный ученик, воспринял это кредо близко к сердцу. То, что теперь он мог так небрежно высмеивать слова самого дядюшки, было тому доказательством.
— Несомненно, бояться надлежит правителя непостоянного и легкомысленного, — ответил герцог со смехом. — Мы, подданные, склоняем головы в благодарности за то, что наш государь являет нам неизменное благоволение.
В его голосе звучало презрение — презрение к тому самому королю, который отправил его сюда, — и немалая толика гнева. Но единственным, кто это уловил, был Юпитер.
— Решать, на ком я женюсь, — моя свободная воля. И потому союз с принцессой трудно принять. Не подождёте ли вы, пока я по собственной воле не направлю предложение королевству?
— Разве вы уже не откладывали достаточно долго? Вы знаете не хуже меня, что чем дольше вы избегаете вопроса, тем больше преимущества даруете противнику.
Губы Юпитера чуть изогнулись. Он вспомнил всё, что уже приобрёл благодаря промедлению. Хилый ганноверский король под давлением сократил обещанную контрибуцию с десяти лет до пяти.
Уклонение ослабило другую сторону — это знал хорошо даже герцог Мейер. Слова, которыми они обменивались теперь, были немногим больше, чем игрой, репликами из давно подготовленного сценария.
— Бывают времена, дядюшка, когда ожидание оказывается самым выгодным выбором.
Между дядей и племянником, наставником и учеником, герцогом Ганноверским и принцем Грайца их диалог был настолько осторожен и точен, что никто другой не осмеливался вмешаться.
Наконец, после долгого молчания, герцог Мейер заговорил. Время ответа пришло.
— Ганновер всегда чтил Грайц, и подобает, чтобы эта честь сохранялась. Не будет ли знаком мудрого государя позаботиться о том, чтобы обстоятельства оставались такими, при которых Ганноверу не остаётся ничего иного?
Юпитер тихо рассмеялся. Его присутствие за столом сегодня всегда несло одно невысказанное условие: что он наконец примет брак. Втайне они с герцогом уже бессчётное число раз отрепетировали именно эти слова. Не было нужды дольше поддерживать этот спектакль.
То, что Империя приобрела, вырвав Эделин у Ганновера, уже с лихвой перевешивало любые надежды, связанные с браком без любви. Сегодня делегация Ганновера услышит добрые вести.
— Обладаю ли я добродетелями государя, судить не мне. Но, по крайней мере, полезно выглядеть так, будто обладаю.
Юпитер неторопливо смаковал ещё один бокал. Жгучий напиток разливал тепло по телу.
Переговоры, тянувшиеся почти три года, наконец завершились. Легко поднявшись на ноги, Юпитер ослепительно улыбнулся и протянул герцогу Мейеру правую руку, а другой сжимая разом и Эделин, и принцессу Одинею.