— Леда! Не уходи пока, побудь ещё немного.
Лоа захныкала.
— Её Высочество уже вернулась во дворец. Если мы замешкаемся слишком долго, это будет выглядеть нехорошо.
— Но я впервые в жизни вижу такой грандиозный и блистательный пир. Я не хочу оставаться одна. К тому же Её Высочество сказала, что мы можем веселиться вволю.
Леда неохотно кивнула.
— Хотела бы я, чтобы Его Высочество остался подольше. Сегодня он выглядел потрясающе. Я никогда прежде не видела его в полном парадном мундире.
— …Да.
— И он, должно быть, и вправду любит Принцессу! Сидел рядом с ней вот так и всё время ей улыбался. Совсем как принц из сказки. Ну, он и есть принц.
Лоа застенчиво хихикнула. Леда выдавила из себя слабую, неловкую улыбку. Она никогда не знала, что сказать в ответ на такие слова.
— Да. Так и было.
— Но, Леда… ты ведь не допустила никакой ошибки с Её Высочеством?
Внезапный вопрос застал Леду врасплох. Голос Лоа был лёгким, ничем не отличавшимся от обычного, и всё же Леда ощутила прилив напряжения.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну… это всего лишь моё впечатление. Но мне кажется, будто Её Высочество в последнее время пристальнее за тобой наблюдает. Я ведь всё замечаю. Даже во время всей сегодняшней церемонии она то и дело поглядывала на тебя.
Лоа выглядела встревоженной, глаза её бегали, словно она пожалела о сказанном. Сердце Леды бешено колотилось.
*Её Высочество, может быть, знает. Может быть, она знает моё сердце. Может быть, она знает о его поступках. И что тогда?*
Одна лишь мысль — что из стольких людей хотя бы один мог что-то почувствовать, — была достаточной, чтобы лишить её самообладания.
Ибо то, чем была её связь с принцем, и вправду было вот чем: отношением, которое нельзя увидеть, нельзя узнать. Связью, живущей в постоянном страхе разоблачения.
— Ничего такого нет, Лоа. Я просто в последнее время неважно себя чувствую, вот и всё.
Леда заставила свой голос звучать спокойно. Тотчас же невинное выражение лица Лоа смягчилось облегчением.
— Правда, Леда? Я зря тревожилась. Прости, если сказала лишнее.
Заметив в другом конце зала знакомого, Лоа бросила на неё виноватый взгляд. Леда улыбнулась и отпустила её взмахом руки, с изяществом даровав ей позволение уйти.
А затем тихо выскользнула из пиршественного зала.
Вся тоска, которую она сдерживала в течение дня, вырвалась наружу разом. Она бродила без цели, а яркий, ликующий свет, льющийся из зала, отбрасывал её длинную тень в тёмные коридоры впереди.
\*\*\*
Дворцовый пир тянулся далеко за полночь.
Принц и Принцесса Одинея, хотя и были его центральными фигурами, удалились рано. Но гости не расходились, смакуя редкую возможность вволю повеселиться на столь грандиозном торжестве в стенах императорского двора.
Музыка не умолкала ни на миг. Танцующие без остановки кружились по залу. В свете свечей сталкивались украдкой брошенные взгляды, затаённый смех смешивался с живыми мелодиями, пока сам воздух не становился раскалённым.
— Прошу прощения.
— Ты скоро вернёшься?
— Да, мне всего лишь нужно немного воздуха.
Синклер откланялся от Марии. Приторный аромат её тяжёлых духов начал уже пульсировать в висках.
И тут он подумал о принце, вальсирующем с принцессой Ганновера. Совсем как в тот раз, когда он некогда навестил побеждённый Эделин, — этот человек был безупречен, неприкосновенен, само воплощение совершенства.
От этой безукоризненной сдержанности его мутило.
Достижения и владения Юпитера всегда зиждились на лишении других. Синклер знал это хорошо. Быть может, таков уж был порядок вещей в мире. И всё же стоило ему подумать обо всём, что было отнято у Леды, как грудь его сжимало — вместе со всем, что потерял он сам.
— Хаа…
Выйдя в сад, Синклер выдохнул. Его разгорячённое дыхание поднялось белым паром в морозном воздухе и растаяло в ничто.
Кольцо тумана окружило луну. Бледный свет разливался по широкому пруду в центре сада, где фонтан мягко покачивался в такт музыке, доносившейся из пиршественного зала.
И тогда он увидел её.
Хрупкая фигурка бежала — тихо, но торопливыми шагами.
Он часто заморгал, и пелена в его глазах рассеялась. Это была Леда. Он не мог бы обознаться. На каком бы расстоянии, в каком бы наряде она ни была, Синклер всегда её узнает.
Он окликнул её по имени и бросился следом. Но она не услышала, уже исчезая в лабиринте из живых изгородей.
Синклер последовал за ней, быстро шагая по узким дорожкам. Высокие изгороди раз за разом преграждали ему путь, вынуждая поворачивать назад, отчаянно искать другой проход.
Наконец, тяжело дыша, он остановился.
Там, в тупике лабиринта, Леда сидела, свернувшись на земле, и плакала.
Её рыдания разрывали сердце. Грудь его ныла. Он жаждал снова увидеть её лицо, но она не поднимала его. Он не мог подойти ближе. Вместо этого он стоял и смотрел, как она плачет, точно ребёнок.
Прошло время, прежде чем её плач стих. Она поднялась, пошатываясь, отряхивая грязь с платья. И вдруг застыла, почувствовав на себе чей-то взгляд.
Она обернулась.
И увидела его.
Синклер, в чёрном вечернем костюме, прекрасный, как всегда. И всё такой же улыбающийся — по-доброму, мягко, — совсем как всегда.
Слёзы снова навернулись на её голубые глаза. Подбородок её задрожал, и она прикусила губу, чтобы его унять.
Синклер встретил её взгляд всё той же улыбкой — той, что всегда обезоруживала её.
Увлекаемая вперёд, она сделала шаг, потом ускорилась, пока не побежала.
Когда она достигла его, он поймал её в объятия, крепко прижав к себе. Его рука на её спине слегка дрожала. Он не ошибся: женщина, прильнувшая к нему, запыхавшаяся и вновь плачущая, была его Беатриче.
С той самой минуты, как он ступил на землю Империи, Синклер жаждал этого. Он приехал сюда ради неё. У него были слова, которые он хотел сказать, вопросы, которые он жаждал задать, но перед её слезами он мог лишь молча держать её в объятиях.
— Я скучала по тебе, Синклер.
Она шептала это снова и снова, уткнувшись лицом в его грудь. Её слёзы пропитывали его воротник.
*Почему она плачет?*
Он надеялся, что время вернуло ей её смех, её сияние. Но всё же — всё же она плакала, одна.
Осторожно Синклер увёл её к краю цветочной клумбы, где они уселись вместе.
— Вы похудели, миледи. Вы хорошо едите?
Он старался звучать спокойно, по-взрослому, но тревога прорывалась наружу. Перед Ледой он всё ещё был тем же Синклером — встревоженным, неуверенным, неугомонным.
— Разумеется. Я в порядке.
— Я рад.
— А вы, Синклер, — вы выглядите… ещё красивее, чем прежде.
От её слов он покраснел, теребя жёсткий рукав своего сюртука. Это был первый раз, когда он показал ей себя такого — повзрослевшего, — и застенчивость залила его щёки румянцем.
— Простите, Синклер. Мои слёзы испортили вашу одежду.
Она взглянула на влажные пятна на его воротнике, и вина была написана на её лице.
— Это ничего, миледи.
Она достала платок, принимаясь усердно промакивать следы. Они не исчезали, как ни старайся. И вдруг, разом, она заговорила.
— Я видела вас однажды прежде, в опере.
— Меня?
— Да. Я хотела окликнуть, но не могла. Не с вашей спутницей рядом.
Синклер ничего не сказал. Если он спросит, кто это был, почему она там оказалась, — не ранит ли её это? Он медлил.
Леда выдержала его взгляд, а затем тихо призналась.
— По правде говоря, я теперь живу во дворце. Я служу Принцессе Гесте. Вот почему я была там, в опере.
Беспокойство мелькнуло в глазах Синклера. Он и вообразить не мог, что она обитает в стенах дворца.
— Я знаю, Синклер. В этом нет никакого смысла, правда? Я сама не знаю, как оказалась здесь. Ничто из этого не было моим выбором.
Она говорила так, словно оправдывалась, хотя в том не было нужды. Быть может, потому что знала, потому что в сердце несла чувства, которых никто другой не видел.
— Всё хорошо, миледи.
Он успокаивал её, не спрашивая больше ничего. Так же как она некогда не замечала его низкого происхождения, с терпением и добротой наставляя его, несмотря на его невежество, так и ему надлежало принять её такой, какая она есть теперь.
Каким бы ни был повод, какими бы ни были обстоятельства, Леда всегда останется Ледой. Эта истина была неколебима.
Его рука вокруг неё сжалась в тихой решимости.