"Вы готовы сражаться против меня?" неожиданно спросил Разеаль, и в его голосе, разнесшемся над всей столицей, звучало холодное недоверие. Его алые глаза скользнули по толпе внизу, вглядываясь в тех самых людей, которых он только что вернул к жизни, защитил от гибели и которым дал еще один шанс стоять под этим небом.
"Вы готовы пойти против своего спасителя ради какого-то бога?" С каждым словом его голос звучал все громче, становясь тяжелее и жестче.
"Ради бога, который — и каждый из вас это прекрасно знает — просто позволил бы вам сдохнуть." Он указал рукой на разрушенные кварталы города за площадью, на проломленные стены, залитые кровью мостовые, разбитые дома и места, где еще недавно штабелями лежали трупы.
"Это королевство захлебнулось бы в крови каждого из вас!" крикнул он. "Мужчин, женщин, детей, стариков, юношей, богачей, нищих... Никакой разницы. Вы бы погибли, а вашему богу было бы глубоко плевать." Его голос хлестал по толпе снова и снова, не давая спрятаться от воспоминаний о пережитом ужасе.
Многие в толпе все еще стояли в том самом тряпье, в котором встретили смерть. У кого-то на рукавах темнела засохшая кровь. У других едва успели затянуться смертельные раны. Они знали, на каком волоске от полного уничтожения висело королевство. Знали, что молитвы возносились тысячами. Звонили колокола. Жрецы вопили о спасении. Но никакой божественный свет не спустился с небес, чтобы защитить их. Ни один бог не ступил на поле боя. Ничья святая рука не выдернула их из когтей смерти. А Разеаль — выдернул.
"Выйдите вперед," приказал Разеаль, и тон его стал еще холоднее. Он подошел к самому краю помоста, глядя прямо в море лиц.
"Любой, кто считает, что бог спас бы хоть кого-то из вас, не явись сюда я... шаг вперед." Он слегка развел руки, словно приглашая выйти. "Хоть кто-нибудь." Последние слова громом прокатились по столице:
"ХОТЬ КТО-ТО!"
Эхо металось от дома к дому, сотрясая улицы и давя на каждого стоявшего внизу. Но никто не двинулся с места. Мужчины, еще мгновение назад надрывавшие глотки, застыли там, где стояли. Женщины потупили взоры. Жрецы, затерянные среди людей, не осмеливались сделать ни шагу. Даже самые истовые верующие не смогли заставить свои ноги переступить черту. Кто-то хотел. Кто-то желал вступиться за веру, но память о пережитой смерти сковывала намертво. Они взывали к своим богам, и боги не пришли. А теперь человек, вернувший их с того света, возвышался над ними и бросал вызов — посмейте это опровергнуть. И никто не посмел.
Разеаль окинул взглядом безмолвную толпу и тихо, издевательски усмехнулся. В этом смешке не было ни капли веселья. Лишь горечь и отвращение.
"В ваших церквях насилуют людей," произнес он. "В ваших храмах. В тех самых обителях богов, которым вы молитесь."
Эти слова резанули по людям иначе. Многие тут же отвели глаза. Несколько человек опустили головы, будто их заставили вспомнить то, что они годами пытались похоронить в памяти.
"Думаете, богам есть дело до того, чтобы это прекратить?" спросил Разеаль. На его лице отразилась холодная усмешка. "Ни малейшего." Голос его внезапно сорвался на крик:
"ИМ ВСЕ РАВНО!" Женщина в толпе вздрогнула так сильно, что стоявший рядом мужчина подхватил ее под руку.
Взгляд Разеаля беспощадно скользил по людям.
"Хотите знать, считают ли они насилие преступлением?" продолжал он.
"Считают ли они это тем, что заслуживает кары? Есть ли им дело до жертвы и ее страданий?" Он с отвращением сжал челюсти.
"Нет. Им все равно, если только это не служит их целям. Если это не укладывается в их так называемый 'высший замысел', который для них важнее любой вашей боли."
Толпа притихла еще сильнее. Гнев на многих лицах сменился неуверенностью. На других проступили стыд, страх или потрясение. Разеаль не унимался:
"Уж поверьте мне на слово," произнес он, и голос его помрачнел.
"Есть боги, которые будут спокойно смотреть, как насилуют ваших дочерей. Будут смотреть на мучения ваших матерей. Будут наблюдать за этим и говорить, что так было нужно." Взгляд его ожесточился, словно он смотрел сквозь толпу, видя картины из собственного прошлого.
"Они назовут это судьбой. Назовут жертвой. Скажут, что все это ради некоего высшего блага."
Последние слова прозвучали с неприкрытым омерзением.
Странная тяжесть навалилась на собравшихся. Они сами не понимали почему, но многие вдруг ощутили: он не просто бросается громкими обвинениями. Он говорил как тот, кто видел все это своими глазами. Слишком много уверенности звучало в его словах. Слишком много ненависти. Слишком много боли пряталось за этим ледяным выражением лица. Даже те, кто рвался обвинить его во лжи, теперь не решались открыть рот.
Разеаль вновь усмехнулся — тише, чем прежде — и медленно покачал головой: "Жил-был один бог," заговорил он приглушенным тоном. "Бог, который выстроил целый план, чтобы девчонку, годившуюся вам в дочери, осквернили и сломали." Толпа оцепенела.
"И этот бог пытался убедить ее, что такова ее судьба." Замешательство тут же прокатилось по рядам. Одни нахмурились, другие смотрели на помост в полном шоке. Разеаль обвел их взглядом:
"Скажите мне," отрезал он резко и хлестко, "с какой стороны в этом есть добро?" Ответа не последовало.
"С какой стороны это милосердие? Справедливость? Любовь?" Эти слова вбивали вопрос в голову каждого стоявшего внизу. Даже самые преданные прихожане не могли найти простого ответа. Сама мысль была слишком уродливой. Слишком жестокой. Если божество способно спланировать подобное, то почему оно вообще достойно поклонения?
"Ты лжешь!" вдруг раздался истошный вопль из глубины толпы. Слова разорвали тишину — отчаянные и хриплые, рожденные скорее паникой, чем храбростью. Стоявшие рядом люди мигом шарахнулись в стороны от крикуна, боясь, что Разеаль убьет его на месте, точно так же, как казнил архиепископа. На секунду все уставились на помост, ожидая вспышки гнева. Но Разеаль не разозлился. Напротив, он рассмеялся — коротко, сухо и с несокрушимой уверенностью.
"Ни капли," громко отозвался он. Его голос полетел прямо в сторону кричавшего. "Вели своему богу спуститься сюда и лично сказать мне в лицо, что я лгу." Толпа застыла, глядя на него. Разеаль слегка развел руками:
"Зови его. Молись усерднее. Ори его имя, если надо. Пусть встанет передо мной и попытается опровергнуть." Алые глаза сверкнули из-под окровавленной короны. "Вы ничего не знаете. А я знаю. И я говорю вам правду."
Он выждал, дав тишине снова повиснуть над площадью.
"Но он не придет," произнес Разеаль. "Потому что это чистая правда."
Площадь вновь затихла. На этот раз молчание было иным. Некоторые все еще ненавидели его. Некоторые все так же считали, что он совершает самое чудовищное святотатство из всех возможных. Но в ряды закралось сомнение, а когда сомнение пускает корни, вырвать его уже нелегко.
Вдали от помоста, среди плотной людской массы, стояла Нэнси, опустив голову. Волосы скрывали половину ее лица, и она не проронила ни звука. Руки ее бессильно висели вдоль тела, но пальцы были напряжены.
Она просто молчала, но одного этого молчания хватило, чтобы привлечь внимание. Стоявшая рядом Мария медленно повернула голову. Ее глаза резко сузились, пока она вглядывалась в лицо Нэнси.
"Так что да," продолжил Разеаль, вновь обращаясь к толпе. "Я не стану сегодня разжевывать вам каждую крупицу правды." Тон его вновь стал твердым:
"Я не прошу понимания. Я требую подчинения." Он указал пальцем на людей внизу:
"Вы не станете благодарить то, что палец о палец ради вас не ударило. Вы не будете возносить хвалу бесполезному и омерзительному божеству." Слова сочились неприкрытым презрением. "Вы не поставите веру выше закона и не посмеете ставить какого-либо бога выше своего короля."
Где-то впереди тихо заплакала женщина. Ее плечи вздрагивали, по щекам текли слезы. Муж торопливо прижал ее к себе, шёпотом умоляя молчать. Вокруг них многие сверлили Разеаля взглядами, полными ненависти, но высказаться никто не решался. Кто-то сжимал кулаки. Кто-то уставился в землю. Солдаты, стоявшие в оцеплении многотысячной толпы, тоже дрожали. Их пальцы сжимали древки копий и рукояти мечей, но хватка ослабла. Большинство из них тоже были верующими. Они молились перед боем. Носили священные амулеты под кирасами. Просили жрецов благословить оружие. А теперь новоиспеченный король заявлял, что все, во что они верили, будет уничтожено законом. Они не понимали этого. Не могли с этим смириться. Для них это не пахло свободой. Это выглядело как начало тирании владыки, противостоять которому было невозможно.
Разеаль видел всё: ненависть, страх, дрожащие пальцы, растерянность. Но вспышки ярости за этим не последовало. Он лишь молча разглядывал их несколько мгновений, словно оценивая, способны ли они вообще осознать что-то за пределами привычного рабского существования. После чего заговорил вновь:
"Те, кто не может жить без поклонения, могут покинуть мое королевство," произнес он. Голос его звучал спокойнее, но мягче от этого не стал:
"Убирайтесь с моей земли." Волна потрясения прокатилась по площади. Разеаль продолжил прежде, чем люди успели опомниться:
"Вам дозволено забрать то, что принадлежит вам. Одежду, золото, инструмент, скот, свои семьи... все, что действительно ваше." Взгляд его был непоколебим:
"Вас под охраной проводят до границы в целости и сохранности. Никто не тронет вас и пальцем, пока вы соблюдаете закон и уходите с миром." Он сделал паузу. "Но уйдя однажды, назад вы уже не вернетесь."
Последние слова прозвучали леденяще и безоговорочно.
"Вы перестанете быть гражданами моего королевства. Вы лишитесь права на его защиту, на его хлеб, на его образование, законы и будущее." Разеаль возвышался над ними с кровью на лице и в короне, запятнанной багрянцем.
"Вы не останетесь на моей земле, отвергая мои законы," произнес он, и каждое слово четко разносилось над столицей.
"Вы не станете есть хлеб, выращенный под моей защитой, спать за стенами, которые охраняются моим именем и моей силой, растить детей в мире, который созидаю я, и при этом клясться в верности богу, бросившему вас на произвол судьбы." Его взгляд ожесточился, он вновь указал на людей внизу:
"Богу, которому плевать на вас. Богу, которому нет дела до ваших жен, мужей, сыновей и дочерей." Он на мгновение умолк, позволяя смыслу слов осесть в их умах.
"Мое королевство — не ваш храм. Моя защита — не врожденное право каждого лишь потому, что он родился здесь. Те, кто отвергает мою волю, недостойны ни того, ни другого." Эти слова вызвали новую волну глухого ропота и смятения. Многие опустили глаза, другие озирались, надеясь, что кто-то посмеет высказаться первым. Всю свою жизнь они прожили с мыслью, что эта земля принадлежит каждому, кто на ней родился, даже если дворяне владели ею, а короли правили. Но Разеаль говорил совершенно об ином. В его глазах подданство нельзя было сохранить, открыто попирая волю короны. Его защита требовала повиновения. Его обещания имели цену. Они могли либо принять королевство, которое он собирался построить, либо убраться прочь.
Несколько долгих мгновений никто не шевелился.
Но вдруг... откуда-то из середины толпы вперед протиснулся один человек. Движимый отвагой или же просто слишком слепой верой, чтобы молчать — сказать не мог никто.
Осознав, что он делает, люди в страхе расступались, оставляя вокруг него широкий проход.
Человек дошел до самого края толпы перед помостом. Простая холщовая одежда и башмаки выдавали в нем самого обыкновенного горожанина. Ноги его заметно дрожали, дыхание сбилось, но он все же заставил себя вскинуть голову. Все вокруг смотрели на него во все глаза. Одни сочли его смельчаком. Другие решили, что он безумец. Кровь архиепископа еще не высохла на каменных плитах, а этот простолюдин посмел заговорить.
Он судорожно сглотнул, прежде чем выдавить из себя слова:
"Мой... лор... Ваше Величество," заговорил он, стараясь выказывать почтение, хотя от страха голос ходил ходуном, "веру нельзя уничтожить. Ни один король, ни одна армия и никакой закон не в силах запретить человеку верить в своего бога. Вы не сможете этого остановить..." Едва он договорил, как воздух вокруг словно сгустился от тяжелого гнета.
Разеаль смотрел на него не мигая. Под этим взглядом тело горожанина одеревенело, но с места он не сдвинулся.
Разеаль не стал кричать на него. Не стал убивать. Он лишь холодно произнес:
"Тогда уноси свою веру за пределы моих границ."
Губы человека вновь шевельнулись — возможно, он хотел возразить, что вера живет в сердце и ее нельзя бросить вместе с храмом, — но прежде чем он издал хоть звук, Разеаль вскинул руку. Этого жеста хватило, чтобы тот мгновенно прикусил язык.
"Пока это всего лишь предупреждение," произнес Разеаль, и в голосе его зазвучала неприкрытая угроза, давая понять: нынешняя милость не продлится вечно.
"Но запомните: каждый, кто посмеет тайно возвести молельню, будет схвачен. Каждый, кто станет собирать паству во имя какого-либо бога, проповедовать на улицах или сеять бунт через веру, будет арестован." Его взор вновь скользнул по людям, чтобы ни у кого не возникло иллюзий, будто эти слова адресованы лишь жрецам.
"Любой, кто причинит вред другому человеку во имя религии, будет объявлен врагом королевства. Любой, кто использует веру, чтобы оспорить мою власть, будет немедленно казнен."
Горожанин внизу понурил голову. Ответ был дан, и он прекрасно понимал: еще одно слово — и он заплатит за него жизнью.
Вокруг него толпа окончательно онемела. Речь больше не шла о простом сносе зданий. Разеаль под корень уничтожал саму организованную религию. Людям запрещалось собираться тайком, запрещалось проповедовать, запрещалось ставить святилища и прикрываться именем богов для мятежа. Старый церковный уклад королевства не просто урезали в правах. Его вырезали под корень.
"Я не стану спорить со жрецами," продолжал Разеаль. "Не стану вести диспуты с верующими. И не стану прощать нарушителей этого закона." Его голос оставался пугающе спокойным, и от этого спокойствия мороз драл по коже лишь сильнее.
"Подчинитесь, уходите или пеняйте на себя." Он бросил этот выбор толпе. Четвертого пути не существовало. Никаких компромиссов. Никаких тайных молелен на задворках дальних деревень. Никаких священников под видом безобидных лекарей.
Затем Разеаль слегка вздернул подбородок:
"И запомните вот что," произнес он. "Моя сила не зависит ни от кого. Ни одна фракция в этом королевстве не дает мне могущества, так что даже не думайте, будто, объединившись, вы сможете меня одолеть... Я в одиночку уничтожил врага, который мог бы стереть каждого из вас в порошок."
Многие невольно бросили взгляды на руины столицы. Они видели достаточно, чтобы не сомневаться в его словах.
"Так что надеяться на мятеж — детская глупость," сказал Разеаль, и его губы скривились в холодном презрении. "Любой, кто посмеет нарушить покой в моем доме, будет уничтожен. Второго предупреждения не будет."
В глубине души Разеаль прекрасно осознавал, что повлечет за собой это заявление. Знал, что улицы захлестнет волна ненависти, едва толпа разойдется с площади. Семьи расколются на части. Жрецы уйдут в подполье. Дворяне начнут прикидывать, как обернуть религию против него. Соседние королевства заклеймят его исчадием ада.
Церкви по всему миру объявят его врагом. Барды сложат баллады об умытом кровью короле, объявившем богов вне закона. Он знал, что многие назовут его тираном, и вряд ли они будут так уж неправы. Но ему было плевать.
Слыть жестоким — ничтожная цена, если эта жестокость необходима, чтобы выдрать с корнем заразу, веками отравлявшую эти земли. Он смирился с тем, что они, возможно, никогда его не полюбят. Любовь ему была не нужна. Ему требовалось лишь послушание — ровно столько времени, сколько уйдет на постройку обещанного королевства. А если люди поймут его лишь спустя годы... что ж, пусть будет так.
Разеаль вздернул подбородок еще выше и отдал последний приказ:
"С этой минуты каждый храм подлежит сносу. Каждая церковь будет опустошена. Все священные символы должны исчезнуть с глаз долой. Каждый жрец обязан сложить с себя сан." Его взгляд неспешно скользил по головам собравшихся:
"Вы будете служить этому королевству, подчиняться его законам и отвечать только перед своим королем." Непреклонность в его тоне не оставляла места для сомнений:
"На этом всё." Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить: "У вас есть два дня, чтобы уйти." По толпе прокатилась волна оцепенения, но никто не посмел перебить.
"Забирайте пожитки. Забирайте семьи. Уходите с миром, и волос не упадет с ваших голов. По истечении двух дней любой, кого уличат в защите храма, укрывательстве жреца, возведении алтаря или сборищах во имя богов, пеняет на себя." Выражение его лица не дрогнуло.
"Оправдания не принимаются. Никаких поблажек за былые заслуги и набожность не будет. Вас предупредили перед лицом всего народа."
Наконец, словно угроз целому королевству ему показалось мало, Разеаль медленно запрокинул голову к небу. Этот жест невольно заставил всех взглянуть наверх вслед за ним. Над столицей едва заметно плыли редкие облака, совершенно безучастные к людским страстям внизу. Разеаль вглядывался в бесконечную высь так, будто твердо знал: там кто-то слушает.
"И последнее предупреждение богам," произнес он. Голос стал тише, но зазвучал с леденящей душу четкостью:
"Если хоть один бог желает примерить шкуру героя и сразиться за свое имя и паству — милости прошу ступить на мою землю."
Толпа перестала дышать.
Алые глаза Разеаля прищурились:
"Но обещаю вам вот что." Волна первобытного ужаса хлынула от него во все стороны, накатывая на площадь незримой тьмой.
У людей подкашивались ноги. Солдаты судорожно стискивали оружие. Дети, не понимая причины, тихо всхлипывали.
"Живым он отсюда не уйдет."
Несколько секунд люди просто таращились на него. Большинству и без того было трудно переварить запрет на почитание богов, но открытая угроза самим богам переходила все грани безумия. Он не просто отвергал их власть. Он открыто вызывал их на бой, требуя спуститься.
И что страшнее всего — он говорил так, словно искренне верил, что способен их прикончить. Непоколебимая уверенность в его голосе пугала сильнее самой угрозы. Никто не ликовал. Никто не смел протестовать. Стоя у подножия помоста, они понимали: решение принято и пересмотру не подлежит. Их храмы будут стерты в пыль. Их жрецы лишатся сана.
Их боги оказались под запретом. А король требовал беспрекословного повиновения. Для многих семей это был самый тяжелый выбор в жизни: остаться и предать веру, на которой держалось все их существование, или бросить дома, поля, лавки, друзей и все щедрые обещания, данные Разеалем.
Некоторые опасались, что отказ обречет на гибель не только их самих, но и тех, кого они любили. Собирался ли Разеаль и впрямь истреблять семьи целиком или же страх просто исказил его слова до чудовищных масштабов — не знал никто. Но после того, как с плеч архиепископа слетела голова, смельчаков проверить это на своей шкуре не нашлось.
Наконец Разеаль опустил взгляд от неба и отвернулся от толпы. Позади царила мертвая тишина, пока он неспешно шел по помосту. Его обувь ступала рядом с обезглавленным телом архиепископа, оставляя на белом мраморе бледные кровавые следы.
София смотрела на его приближение, и на ее лице читались тревога, недоверие и что-то, очень похожее на боль.
"Разеаль..." тихо позвала она, когда он поравнялся с ней, надеясь хотя бы на секунду задержать его или желая понять, отдает ли он себе отчет в том, что только что натворил.
Но Разеаль не ответил. Он прошел мимо, даже не сбавив шага, словно у него не осталось ни настроения, ни терпения на разговоры.
София слегка повернула голову, провожая его взглядом.
Капли крови усеивали его лицо. Тонкие струйки все еще стекали из-под короны, пересекая бледную кожу и пропадая за воротником. Длинные серебристые волосы местами окрасились в багрянец, пряди слиплись от засохшей крови. И под всем этим его алые вампирские глаза оставались пугающе холодными и ясными.
В этот миг даже София не могла отрицать, насколько ужасающим он выглядел. Не правитель, коронованный перед лицом своего народа, а владыка, объявивший войну самим небесам и ожидавший, что именно небеса содрогнутся от страха.