'Как вообще можно было сотворить такое?' Этот вопрос вспыхнул в голове Софии прежде, чем она успела взять себя в руки — острый и беспомощный. Она стояла рядом с Разеалем и не могла оторвать взгляда от повозок, выстроившихся на пограничной дороге. Как вообще хоть какое-то королевство посмело пойти на такое после всего, что Разеаль показал миру? Он в буквальном смысле убил Верховного. Взял власть над разрушенным королевством. Вернул мертвых к жизни. Стоял перед многотысячной толпой и открыто бросал вызов богам, не отводя глаз.
К этому моменту все соседние правители должны были как минимум бояться — сидеть тихо, наблюдать, выжидать и тщательно взвешивать каждый шаг. Но кто-то не просто сделал ход, а сделал его именно так. Вырезал беззащитных переселенцев и прислал их обратно в повозках, словно партию испорченного товара.
Неужели Осикейд не боялся мощи Разеаля? Их правитель сошел с ума? Или это было послание, которым монарх хотел заявить: "Я не прогнусь и не стану тебя бояться"? София не могла этого понять. Быть может, в мире просто хватало безумцев, готовых дразнить чудовище, лишь бы не показаться слабыми перед собственной знатью.
Может, дело было не только в жестокости, но и в политике. Предупреждение? Отказ? Ловушка? Или просто вызов? Но сколько бы причин она ни перебирала, легче от этого не становилось. Никакие резоны не могли объяснить мертвую детскую голову в повозке. Никакая логика не оправдывала расчленение детей и утрамбовку их тел вперемешку со взрослыми, словно туш на скотобойне. Мысли Софии разлетались на куски каждый раз, когда взгляд падал на кровь, сочившуюся сквозь деревянные стыки.
Она молча посмотрела на Разеаля. Таким она его еще никогда не видела. Голова была чуть опущена, серебристые волосы спадали на лоб, скрывая лицо. Он не кричал. Не улыбался ледяной усмешкой. Не отдавал приказы с той пугающей уверенностью, которая была ему свойственна. Он просто стоял — неподвижный, точно весь груз этой трагедии ударил по нему так тяжело, что даже собственная гордость не успела подняться щитом.
В груди Софии все сжалось. Именно этого момента она боялась с самого начала, хотя даже представить не могла, насколько чудовищный оборот все примет.
Это были те самые последствия, о которых она его предупреждала. Конечно, не буквально в таком виде, не повозками с разрубленными телами, но все же последствия приказа, заставившего людей выбирать между верой и родным домом. Она ведь говорила, что люди пострадают. Говорила, что если тронуть религию, против него восстанет весь мир. Говорила, что он может не выдержать того, что начнется следом.
И вот теперь ее предостережение стояло прямо перед ними — воплощенное в плоти, крови и остекленевших глазах.
Ей хотелось сказать хоть что-то.
Хоть что-нибудь... Но стоило приоткрыть рот, как звуки застряли в горле. Любые слова казались слишком мелкими перед этими повозками. Слишком жалкими. Слишком запоздалыми.
Разеаль медленно шевельнулся. Его рука поднялась с пугающей мягкостью, и на кончике пальца собралась одинокая капля крови.
На секунду все вокруг перестали дышать. Леди Вейра слегка вскинула глаза. Сердце Софии замерло в груди. Вайпер, Шейд, Зеро и Блиц молча следили за его движениями. Они поняли, что он пытается сделать. Они видели или знали достаточно о том чуде, которое он совершил на коронации.
О той невероятной силе, вернувшей мертвых, когда королевство захлебывалось в скорби. Если кто-то и мог обратить этот кошмар вспять, то только он. Если оставалась хоть тончайшая нить, связывавшая эти тела с жизнью, Разеаль мог за нее ухватиться.
Капля крови сорвалась с его пальца и беззвучно упала на лоб отсеченной головы маленькой девочки. На одно немыслимое мгновение среди ужаса промелькнула надежда. Не яркая. Отчаянная, надломленная, почти умоляющая. И Разеаль активировал способность.
Ничего не произошло.
Капля крови просто стекла по холодному детскому лбу, пересекла засохшие пятна на щеке и пропала в изувеченном мясе под ней. Дыхание не вернулось. Свет не вспыхнул. Сердце не отозвалось ударом. Мертвые глаза девочки все так же смотрели из повозки — в точности как прежде.
Тишина, навалившаяся следом, была страшнее любого крика. Разеаль замер: поднятая рука на мгновение зависла в воздухе, а затем бессильно опустилась вдоль тела.
"Я не могу их оживить." Прошептал он. Голос прозвучал глухо, тихо, почти слабо — будто эти слова выдавили из него силой. Не вышло. И это значило куда больше обычного провала. Это означало, что они мертвы уже больше двадцати четырех часов. Значило, что любой шанс все исправить сгорел задолго до того, как повозки добрались до границы. Значило, что лежавших внутри людей не вернуть.
Услышав это, леди Вейра отвернулась. Лишь в эту секунду она осознала, что тоже цеплялась за надежду. Она ведь собственными глазами видела, как он творил невозможное. Какая-то часть ее души верила — или хотела верить, — что даже эту катастрофу можно исправить, стоит Разеалю протянуть руку.
Но чуда не случилось. Никакого спасения. Никакого возвращения плачущих детей и ошарашенных родителей. Никакого второго шанса. Она закрыла глаза, не в силах больше смотреть на повозки. София тоже опустила взгляд, на ее лице отразилась боль.
Убийцы хранили молчание, но даже их фигуры словно отяжелели. Они не ожидали, что эта картина заденет их за живое. Профессиональные ликвидаторы, видавшие смерть во всех обличиях — но даже они понимали разницу между устранением цели на задании и этой резней. Была огромная разница между вражеским трупом и ребенком, которого не удалось вернуть к жизни.
На пограничной дороге повисла глубокая тишина. Солдаты стояли, понурив головы. Люди за линией оцепления больше не шептались.
Даже лошади притихли, перестав метаться, будто разлившаяся в воздухе скорбь придавила и их. В этих повозках могли лежать тысячи людей. Никто их пока не считал. Никому не хотелось заглядывать в каждую дверь, но все и так понимали. Семьи. Старики. Женщины. Дети. Люди, чья единственная вина заключалась в том, что они ушли из королевства, когда король велел убираться всем, кто не желает подчиняться его законам.
Они просто хотели жить.
Вот и все.
Хотели найти место, где смогут сохранить веру, растить детей и дышать без страха. Вместо этого их путь оборвался кошмаром, который трудно даже вообразить. Никто не знал, как долго они мучились перед смертью.
Никто не знал, кто молил о пощаде, кто плакал, кто закрывал собой малышей, кто на своих глазах видел гибель родных. Никто не знал, звала ли эта девочка маму перед тем, как ее взгляд навеки остекленел. И эта неизвестность лишь усиливала боль, потому что воображение само рисовало самые жуткие картины.
Разеаль стоял неподвижно несколько минут. Он не мигая смотрел на тела в повозке, словно заставлял себя вглядываться, считая, что отвести глаза сейчас будет трусостью.
Казалось, внутри него что-то надломилось — внешне это почти не проявлялось, но удар пришелся в самую глубину, куда никто не мог дотянуться. Он и раньше сталкивался с ненавистью. Его и раньше во всем винили. Он давно смирился с ролью злодея в чужих глазах. Но сейчас все было иначе. Дело было не в репутации. И не в том, что его сочтут жестоким. Это были мертвецы, которые ушли из-за его приказа и вернулись лишь потому, что соседнее королевство решило: их жизни стоят меньше бумажки с посланием. Пальцы Разеаля то сжимались в кулак, то бессильно разжимались — тело требовало ярости, но сердце до нее еще не дошло. Сначала его сковало горе. А следом еще крепче прижало чувство вины.
Прошло еще несколько долгих мгновений.
София больше не могла смотреть, как он стоит вот так. Она сделала осторожный шаг к нему и тихо заговорила, почти боясь нарушить эту тишину:
"Ты в этом не виноват."
"Ты ведь не хотел, чтобы все так обернулось." Слова были правдой, но звучали слишком пусто.
Разеаль молчал несколько секунд. Затем заговорил, не поворачивая к ней головы:
"Да." Тихо произнес он.
"Не хотел." Он замолчал, медленно обводя взглядом вереницу повозок:
"Но приказ отдал я." Голос стал еще глуше:
"И именно из-за меня это случилось."
София приоткрыла рот, но он продолжил прежде, чем она успела вставить слово:
"Каждая смерть здесь... на моей совести. На моем имени." Он медленно указал рукой на повозки, на капающую с бортов кровь, на скрытые внутри останки:
"Все эти люди... дети, старики, женщины... Я..." Слова оборвались. Он не смог договорить. Рука повисела в воздухе лишь секунду и снова упала.
Затем он повернулся к Софии. Лицо его оставалось спокойным, но глаза переменились. В них отражалась скорбь — и это выглядело еще больнее оттого, что он не искал утешения. Он просто признавал удар.
"Ты была права." Сказал Разеаль, глядя ей прямо в глаза:
"Я не смогу вынести последствий своих решений." Его голос звучал тихо, искренне и настолько устало, как София никогда прежде не слышала. В нем не было ни капли гордыни. Ни вызова. Ни привычной отстранённости. Только голая правда.
София снова открыла рот, чтобы ответить, но нужных слов не нашлось. Что тут скажешь? Что ей жаль? Что он не во всем виноват, когда он сам утверждает обратное? Что ему нужно быть сильнее? Ничто из этого сейчас не имело веса. Она замолчала и лишь смотрела на него глазами, полными беспомощной боли.
Видя, что ей нечего сказать, Разеаль опустил взгляд и снова посмотрел в повозку. Мертвые глаза девочки все так же смотрели наружу. Капля его крови уже высохла, смешавшись с остальными пятнами.
Некоторое время все молчали.
Наконец из-за его спины выступил Вайпер. Голос командира звучал тихо и сдержанно, но в нем прорезались жесткие ноты:
"Нам нужно выяснить, кто это сделал." Сказал он:
"Лезть напролом в Королевство Осикейд — возможно, именно то, чего они добиваются. Это может быть спланированной ловушкой." Его взгляд скользнул по повозкам, крови, телам и застывшим солдатам. В глазах убийцы на миг вспыхнуло намерение убийства и тут же погасло:
"Нужно оценить обстановку, проследить за их границей, собрать разведданные, выяснить, кто отдал приказ, кто его исполнил, и виновно ли все королевство целиком или только отдельная фракция." Он сделал паузу, затем продолжил тверже:
"Понадобится время, прежде чем мы сможем нанести точный удар. Но обещаю: каждый виновный будет уничтожен." На последних словах его голос помрачнел:
"Как минимум потребуется два дня, чтобы добыть достоверные сведения. Поэтому я не советую действовать прямо сейчас."
Доводы были разумными, и все понимали правоту его слов. Но здесь, перед этими повозками, трезвый расчет казался верхом жестокости. Два дня. Еще два дня, пока мертвецы ждут погребения. Еще два дня, пока ублюдки, сотворившие это, спокойно дышат. Еще два дня до того, как начнется возмездие. И все же слепая атака на чужие земли могла принести новые смерти, новые ловушки и новые телеги с трупами. Вайпер это понимал. Леди Вейра понимала тоже. София понимала это до боли ясно.
Однако Разеаль так и не отвёл взгляда от того, что было внутри повозки. Вайпер говорил о расследовании, засадах, разведке и двухдневной паузе, но Разеаль стоял так, словно тело слышало слова, а разум оставался погребен среди этих останков. Он не сводил глаз с лица мертвой девочки, с засохшей крови на ее щеках, с маленьких переломанных конечностей, зажатых между кусками тел взрослых, которые наверняка пытались спасти своих детей — и не смогли.
Долгое время он молчал. Ветер гулял по пограничной дороге, разнося тяжелый запах крови и смерти, но никто не решался подойти ближе или потревожить его.
Затем Разеаль медленно покачал головой. Это было едва заметное движение — усталое и опустошенное, словно внутри себя он пришел к ответу, которого не хотел принимать.
"В этом мире нет ни закона, ни порядка." Неожиданно произнес он. Голос звучал тихо и глухо, но каждый стоящий рядом отчетливо разобрал эти слова. В них еще не слышалось ярости. Он говорил так, словно смотрел на механизм, сломанный настолько, что простой починке он уже не подлежит. Пальцы слегка сжались, пока он разглядывал спрессованную плоть в кузове.
"Ни у кого не должно хватать наглости даже подумать о подобном," тихо продолжил он, "не говоря уже о том, чтобы воплотить это в жизнь."
Он сжал челюсти, и в голосе впервые прорезалась такая слабая дрожь, что София едва не решила, будто ей послышалось.
"Это бесчеловечно." Слова давались ему так, словно полосовали горло изнутри. Стоявшие сзади не шевелились. Вайпер чуть опустил глаза. Леди Вейра поджала губы. София смотрела на Разеаля сбоку, но серебристые пряди скрывали большую часть его лица.
"Этот мир сломан." Прошептал Разеаль спустя пару секунд. Его шепот едва не унес порыв ветра. Затем он снова замолчал, глядя на останки, словно сами эти тела служили доказательством его правоты. Он медленно запрокинул голову и посмотрел в небо — в эту бескрайнюю синеву, под которой подобным зверствам позволялось происходить.
"Его нужно исправить." Сказал он. В этих словах не было крика. Не было громких заявлений, как на коронации, не было грохота и гордости. Это прозвучало как обещание — как холодное решение, зародившееся где-то в самой глубине его груди, где прежде ничего подобного не было.
Он простоял так несколько секунд, глядя ввысь, пока остальные молча смотрели ему в спину.
Никто не знал, что сказать. Вайпер, Шейд, Зеро и Блиц застыли словно тени, но даже в их неподвижности теперь чувствовалось нечто иное. Леди Вейра смотрела в землю, ее лицо потемнело от мыслей, которые она не могла озвучить. София не сводила с него тревожного взгляда, но тоже не двигалась с места.
Затем Разеаль медленно опустил голову и в последний раз посмотрел в повозку. Он вглядывался не мигая, словно выжигал эту картину в собственной памяти, наказывая себя за каждую деталь.
"Похороните каждого из них со всеми почестями." Неожиданно распорядился он все тем же негромким голосом. "Разыщите любых уцелевших родственников или близких. Если они могут присутствовать — пусть придут." Он сделал паузу, не отрывая взгляда от останков:
"Никто не должен остаться безымянным, если удастся установить личность." Сказав это, он развернулся. Он не взглянул на Софию. Не посмотрел на Вайпера. Не обратил внимания ни на леди Вейру, ни на пограничников, ни на рыцаря с солдатами, глядевшими на него со смесью скорби и скрытой злобы.
Он просто пошел обратно к воротам, чуть склонив голову; шаги его были размеренными, но какими-то безжизненными. Никто не преграждал ему дорогу. Никто не проронил ни слова. Стоявшие рядом стражники сжимали кулаки, пока он проходил мимо. Кому-то хотелось осыпать его проклятиями. Кому-то — закричать, что эти люди погибли по его вине. Они видели, что он потрясен, видели, как неподъемная вина давит на его поникшие плечи, но скорбь редко рождает жалость в сердцах тех, кто только что заглянул в повозки, полные трупов.
Для них он все равно оставался началом той дороги, на которую ступили погибшие. Он был королем, велевшим им убираться. Гнев клокотал у них в глотках, но страх и армейская дисциплина заставляли держать язык за зубами.
"Мне начинать расследование?" Спросил сзади Вайпер, не сходя с места. Голос звучал негромко: убийца даже не повернулся всем корпусом, лишь перевел взгляд на спину короля.
Разеаль не остановился. Он не ответил. Не кивнул, не махнул рукой, не проронил ни звука.
Он просто продолжал идти — словно вовсе не расслышал вопроса или же ответ требовал от него душевных сил, которые напрочь онемели.
София видела это. Видела, как ноги несут его вперед, пока разум блуждает где-то далеко. И поняла: случившееся ударило по нему больнее всего, с чем он сталкивался прежде.
Разеаль не просто горевал. Под внешней маской он терял равновесие, с каждым безмолвным шагом глубже вбивая вину в собственное сердце. Любой на его месте сломался бы. Даже если их вырезал Осикейд, даже если истинными чудовищами были убийцы, Разеаль всё равно видел причину этой кровавой дороги в собственном указе.
София сделала шаг за ним, затем еще один, пытаясь догнать, желая сказать хоть слово, пусть даже не знала, что именно.
Но прежде чем она успела приблизиться, раздался негромкий голос Разеаля, который даже не оглянулся:
"София, мне нужно побыть одному." Слова прозвучали тихо и бесконечно устало:
"Оставь меня." Тень под его ногами внезапно потемнела и хлынула вверх, словно черная вода. Она поглотила его ноги, тело, серебристые волосы, и в следующее мгновение он растворился прямо у нее на глазах.
София замерла на месте, оставшись одна у залитой кровью дороги. В ее глазах застыла острая тревога.
Таким Разеаля она еще не видела.
Казалось, он пытался сбежать даже от самого себя. Помедлив секунду, она поджала губы, присела и резко взмыла в воздух, полетев в определенную сторону — смутно догадываясь, куда именно он мог направиться.
В тронном зале.
Посреди зала внезапно сгустилась тень, и Разеаль вынырнул из нее — словно вырванный силой из тьмы, а не вышедший по своей воле.
"Вон." Сразу бросил он. Голос не был громким, но в нем слышалась такая тяжесть, что стражники в зале оцепенели еще до того, как успели понять, что происходит. "Все вон."
Никто не посмел задать ни единого вопроса. Солдаты гарнизона ощутили леденящую жуть этого приказа и без звука бросились к выходу; топот их обуви гулким эхом раскатился по мрамору, пока они выбегали за массивные двери. Едва последний стражник скрылся за створками, зал опустел.
Разеаль медленно побрёл к возвышению, на котором стоял золотой трон. Шаги его были неторопливыми, но тяжелыми, каждый звук слишком отчетливо отдавался в пустом пространстве. Голова оставалась опущенной. Руки висели вдоль тела, но пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. Он ступил на первую ступень, затем на вторую, и пока он поднимался, из его алых глаз вдруг покатились слезы.
Они беззвучно текли по щекам, одна за другой — без всхлипов, без единого звука, будто само тело предало его раньше, чем он успел взять себя в руки. Разеаль не плакал. Никогда. Не плакал от боли. Не плакал, когда его оскорбляли, избивали, ненавидели, пытали, предавали, и даже когда просто накатывало.
Он поклялся себе никогда не плакать.
Он пережил то, что сломало бы любого другого, и прошел через все испытания с каменным лицом. Но сегодня груз внутри оказался слишком неподъемным.
'Дети погибли из-за меня.' Эта мысль пульсировала в висках снова и снова, с каждым разом все больнее. 'Я убил их. Пусть не своими руками. Пусть я этого не хотел. Они ушли из-за меня. И погибли из-за меня.'
Он поднялся и встал перед золотым троном.
Какое-то время он просто смотрел на него. Этот трон, вознесенный над всеми, сияющий вековым величием и королевской спесью, внезапно вызвал у него дикое отвращение.
Стул для владык? Место для раздачи приказов. Место, где люди распоряжаются чужими жизнями, тяжесть которых сами никогда не несут на своих плечах. Его дыхание сорвалось на судорожный вдох. Лицо перекосило от ярости:
"Блядь." Это слово вырвалось глухо, сдавленно и яростно. В следующее мгновение он со всей силы врезал по трону ногой. Бум! Грохот разорвал зал: массивный золотой трон сорвало с креплений и швырнуло в сторону, словно выпущенный из катапульты валун.
Он с чудовищной силой врезался в правую стену, глубоко впечатавшись в кладку. Весь тронный зал содрогнулся. От места удара по камню побежали трещины, и обломки плит с сухим треском посыпались на мраморный пол.
Разеаль остался стоять на пустом постаменте. Его грудь тяжело вздымалась, алые глаза блестели от слез, а от былой маски бесстрастия не осталось и следа. Бешенство, скорбь, отвращение, вина и отчаяние захлестнули его разом — дикие, неуправляемые.
Впервые здесь не было холодного монарха. Здесь стоял лишь сломленный человек, который увидел растерзанные тела и осознал, что на дороге, приведшей их к гибели, кровавыми буквами высечено его собственное имя.
Вампирская натура лишь многократно усиливала каждую эмоцию. Скорбь не тлела тихо — она полыхала. Рвала когтями изнутри. Раздувала перед глазами каждую деталь, и он видел взгляд той девочки даже с открытыми глазами.
Разеаль со всей дури топнул ногой по каменному помосту. Укрепленная кладка треснула под ударом. Он ударил снова. И снова. Бам! Бам! Бам! Каждый удар крушил монолитный камень, пуская паутину глубоких разломов.
"Я все запорол," пробормотал он, а затем выкрикнул громче: "Я все сам запорол!"
Нога опустилась снова, вбивая кусок постамента внутрь.
"Сука! Блядь! Бля-я-ядь!" Мат с диким ревом рвался из его глотки, пока он продолжал вбивать ногу в камень, заставляя стены дрожать. С потолка посыпалась пыль.
Мрамор вокруг помоста крошился под одной лишь голой физической силой. Он больше не рассуждал. Не строил планов. Не просчитывал последствия, врагов, судьбу или войну. Он просто пытался выплеснуть эту невыносимую боль наружу — в камень, в золото, в пол, во все, что способно расколоться вместо того, что сейчас со страшным треском ломалось у него в груди.
"Я велел им уйти" выдавил он сквозь зубы. Его голос срывался от бешеной злобы. "Я сам приказал им убираться!"
Новый удар. Камень разлетелся осколками.
"И они сдохли!" Он снова ударил по помосту "Ебаные дети погибли!"
Кулаки сжались еще сильнее:
"Из-за меня." Последние слова прозвучали глухим рыком, но в голосе пробилась слезливая хрипота — боль тщетно пыталась укрыться за яростью, но терпела крах.
[Успокойся, хост.]
Спокойный голос Виллея внезапно раздался в голове — ровный, чистый, разрезающий бушевавшее вокруг безумие. Но Разеаль не остановился. Он снова вбил ногу в камень — еще свирепее, в пыль дробя обломки, словно слова системы сейчас были пустым звуком. Логика не имела значения. Утешения не имели значения. Перед его глазами все еще стояла та капля крови, стекавшая по детскому лбу после того, как оживление провалилось.
Он все еще слышал собственный шепот: 'Я не могу их оживить.' Все еще чувствовал стоявшую рядом Софию, у которой не нашлось слов. Чувствовал ярость рыцаря, немые проклятия солдат и правду в каждом их взгляде. Он продолжал крушить все вокруг, не слушая голос в голове, не обращая внимания на дрожащие стены и разбитый трон в стене — ведь остановиться значило снова остаться один на один с этой неподъемной тяжестью. А нести этот груз молча Разеаль сейчас был просто не в силах.