ИИ история взятая с Тик-Тока
=======================================
Боль!
Дикая, рвущая изнутри агония! Где-то рядом хрипел кто-то чужой, полный невыносимого ужаса. Попытка вдохнуть обожгла лёгкие ледяной влагой, холоднее любого пламени.
Веки с трудом разлепились. Вернее, открылся один глаз. Второй залило чем-то тёплым и липким. Тусклый свет аварийной лампы едва пробивался сквозь клубящиеся над ним тени. Эти силуэты что-то рвали. Дёргали. И у этих теней были знакомые лица.
Вот — искажённое гримасой сладострастия лицо Влада из соседней квартиры. Его тонкие, цепкие пальцы счищали что-то алое с блестящей полосы металла. Ножа.
Вот— айтишник Ященко, стёкла очков холодно поблёскивали в полумраке, а губы беззвучно шевелились, будто он продолжал что-то высчитывать.
А вот…она. Даша. Его Дашуля. Стояла чуть в стороне, кутаясь в его же, максов, самый тёплый плед. Смотрела не на него, захлёбывающегося собственной кровью, а на мятую консервную банку в своих ладонях. Её красивые губки сложились в недовольную, капризную дугу.
— Рёбрышки… — донёсся до сознания её голос, чёткий и раздражённый, как всегда, когда что-то шло не по её плану. — Я же просила оставить рёбра на бульон! Вы всё изодрали в клочья!
Эти слова стали последними, что он услышал. Не «прости», не «любимый». Претензия к качеству разделки. Его собственной туши.
Чёрная, густая пустота нахлынула, утягивая в небытие. Последней искрой сознания промелькнула мысль, острая и ясная, как лезвие: «Сам виноват. Сам впустил их за эту дверь. Если бы… если бы всё сначала…»
---
Резкий рывок — и тело сорвалось с кровати. В груди колотилось бешено, выплёскивая в уши оглушительный, частый стук. Лёгкие ловили воздух, а по спине струился липкий, ледяной пот. Во рту стоял привкус железа и немого ужаса.
Взгляд, ещё мутный, метнулся по сторонам. Комната. Его комната. Грязный носок на полу. Пустая банка из-под энергетика на столе. Монитор, покрытый слоем пыли. И… тепло. Душное, летнее тепло, врывающееся в приоткрытую форточку вместе с уличным гомоном.
— Что за… — вырвался хриплый шёпот. — Что происходит?
Ладонь рванулась к животу. Целый. Под рёбрами лишь ныло от вчерашних возлияний. С трудом поднявшись, пошатываясь, подошёл к окну. Внизу, как ни в чём не бывало, текли машины. Старушка выгуливала болонку. Обычный мир. Противный. И безумно прекрасный.
Пальцы нащупали на тумбочке телефон. Кнопка. Экран вспыхнул, бросив в лицо цифры, жгучие, как пощёчина.
7 июня.
Ноги подкосились, опустив обратно на стул. В сознании, с невероятной, болезненной чёткостью, всплыли обрывки. Не снов. Воспоминаний. Ледяной ветер, завывающий неделю спустя. Столбик термометра, падающий со скоростью камня в пропасть. Его собственный бункер, в который вложил всё. И лица. Много лиц. Не только Влад и Даша. Была ещё молчаливая, пугающая Алексеева с пятого этажа. И бородатый мастер Ержан, золотые руки, умерший раньше от голода, отдав свой паёк чужому ребёнку. И старый шахматист Павлов, тихо сошедший с ума в углу и замёрзший одной из первых ночей.
Это не было сновидение. Сны так не пахнут кровью и страхом. Это была память. Из грядущего, которого пока не случилось. Из будущего, где его уже нет.
— Вернулся… — слово сорвалось с губ само, наполненное немым изумлением. Звук собственного голоса заставил вздрогнуть. — Ровно за неделю… до этого.
Чувство, хлынувшее следом, было неописуемым. Не радость. Дикое, первобытное ликование зверя, сорвавшегося с крюка. Тихий, сдавленный смешок вырвался из горла, перетекая в истерический, слёзный хохот. Он бился головой о спинку стула, хватая ртом воздух, и колотил кулаком по колену. Жив! И он ЗНАЕТ!
Знает дату — 14 июня. Знает предателей. Знает рецепт единственного спасения.
— Никому… — прошипел он, вытирая ладонью мокрое лицо. — На этот раз — ни единой душе. Только себе.
Поднявшись, шагнул к холодильнику, достал бутылку воды. Пил долго, жадно, чувствуя, как прохлада разливается внутри. В той… прошлой жизни последний глоток чистой влаги сделал три дня назад. Дальше — только растопленная снежная грязь.
Внезапно, прямо перед лицом, воздух задрожал. Моргнул — не помогло. Пространство словно сжалось, а затем разорвалось, выплюнув наружу тёмный, матовый прямоугольник. Он висел в пустоте, не отражая свет, а безжалостно поглощая его. Дверь. В абсолютную пустоту.
Осторожно, кончиком пальца, прикоснулся к поверхности. Холод. Твёрдость. И в тот же миг в сознании щёлкнуло простое, ясное понимание, пришедшее из ниоткуда. Хранилище. Его. Безграничное.
Не отрывая взгляда от чёрного портала, потянулся к банке с газировкой на столе. Внутрь, — скомандовала мысль. Банка исчезла. Внутри головы чётко возник её образ, парящий в бесконечной серой пустоте. Назад. Банка с лёгким стуком вернулась в ладонь.
Смех, вырвавшийся на этот раз, был чистым, полным немой силы. Способность! Не просто так вернулся! Это был его главный козырь. Его абсолютная гарантия.
Взгляд упал на телефон. Время неумолимо текло. Шесть с половиной суток.
План родился мгновенно, кристально ясный и беспощадный, как алмаз. Деньги. Огромные деньги. Продать всё подчистую. Квартиру, тачку, даже старый басик отца. Взять кредиты. Все, какие светятся на горизонте. Под любые, даже грабительские проценты. Через неделю эти бумажки не будут стоить и пепла костра.
На вырученное — бункер. Не убежище, а личная крепость. С метром бетона, сталью и дверью, которая захлопнется навсегда. И параллельно — скупать. Всё подряд. Еду, воду, таблетки, солярку, тёплую одежду, семена, книги, фильмы. Всё отправлять в эту бездонную личную кладовую.
И… Даша.
Мысль о ней больше не причиняла боли. Лишь холодный, тягучий интерес, словно у исследователя, наблюдающего за поведением опасного насекомого. Она хотела его рёбер на суп? Отлично. Он обеспечит ей лучшие места в первом ряду. Позаботится, чтобы она узнала о его убежище. Чтобы приползла к мощной двери в своём самом дорогом платье, когда с неба уже посыплется колючая ледяная пыль. И тогда… тогда он просто не отопрётся. Будет пить горячий кофе и смотреть на неё через бронированное стекло монитора. Вот она и будет — его месть. Тихая, элегантная и окончательная.
Подошёл к зеркалу в прихожей. Из запылённого стекла смотрел другой человек. В глазах того, прежнего, доверчивого простака, не осталось и следа. Теперь там горел холодный, расчётливый огонь, от которого стало немного не по себе даже самому себе.
— Что ж, — произнёс отражению, и уголки гub дрогнули в подобии улыбки. — Погнали. Неделя в запасе, чтобы устроить себе личный рай. Прямо перед самым концом.
Повернулся спиной к зеркалу, лицом к невинному утру обречённого города за окном. Гонка началась. И победить в ней он намерен в гордом одиночестве.