Семь дней после битвы.
Похороны растянулись на трое суток. Мы не могли закопать всех сразу — земля промёрзла настолько, что даже промышленные буры брали её с трудом. Пришлось жечь костры, оттаивать грунт, копать по очереди.
Я стоял у края братской могилы и смотрел, как в неё опускают тела. Восемьдесят три человека. Восемьдесят три раза прощальный салют из автоматов. Восемьдесят три имени, которые теперь будут высечены на стене памяти в зале заседаний.
Лена стояла рядом, держала меня за руку. Молчала. Слёзы замерзали на её щеках, превращаясь в ледяные дорожки.
Среди погибших был лейтенант, который командовал той самой группой разведки, не вернувшейся с задания. Был парень из отряда Полковника, которому я сам вручал автомат месяц назад. Были люди Громова, которых я даже не знал по имени, но которые отдали жизни за то, чтобы мы стояли здесь.
Полковник стоял по правую руку от меня. Его плечо было забинтовано, рука висела на перевязи, но он держался прямо, как на параде.
— Они не зря погибли, — сказал он тихо.
— Знаю. Но легче от этого не становится.
— Не должно становиться легче. Если станет легче — значит, мы перестали быть людьми.
Я кивнул. Слова военного, прошедшего не одну войну, звучали горько, но правдиво.
Последние залпы стихли. Люди начали расходиться. Кто-то молча, кто-то с рыданиями, кто-то с каменными лицами. Война оставила след на каждом.
Громов подошёл ко мне, когда я уже собирался уходить.
— Максим, нужно поговорить.
— О чём?
— О пленных. Их сто двенадцать. Многие ранены. Мы не можем их так держать.
— Предлагаешь добить?
— Нет. — Он покачал головой. — Я предлагаю разделить. Часть оставить себе, часть отдать тебе, часть — Полковнику. Так мы распределим нагрузку и риск.
— Согласен. Но сначала их нужно вылечить и допросить. Узнать, кто они, откуда, что знают о других угрозах.
— Уже работаем. Мои люди допрашивают каждый день.
— Результаты?
— Пока ничего. Молчат. Боятся. Или не знают.
— Продолжай.
Мы разошлись. Лена повела меня в бункер. Внутри было тепло, но я всё равно дрожал. То ли от холода, то ли от перенапряжения.
— Иди в душ, — сказала она. — Я согрею ужин.
Я послушался. Горячая вода смывала грязь, кровь, усталость. Но не мысли.
---
Следующие дни прошли в лихорадочной работе.
Мы перестраивали оборону. Укрепляли посты, ставили дополнительные минные поля, рыли новые окопы. Громов организовал круглосуточное патрулирование в радиусе пятидесяти километров. Полковник восстанавливал боеспособность отрядов, тренировал новобранцев из числа тех, кто раньше не воевал.
Лагерь для пленных расширили. Орлова теперь жила там почти постоянно. Она приходила в бункер только за продуктами и медикаментами. Белов помогал ей, но держался отстранённо — вина за то, что не смог предотвратить гибель разведгруппы, грызла его изнутри.
Соболева развернула настоящий госпиталь. Раненые поступали каждый день — не только с нашей стороны, но и из числа пленных. Она лечила всех, не разделяя на своих и чужих. Это вызывало споры, но я поддерживал её. Врач должен лечить. Всё остальное — после.
Я почти не видел Лену. Она металась между бункером, постами, лагерем и госпиталем. Иногда мы сталкивались в коридоре, обменивались парой фраз и расходились. Только ночью, проваливаясь в сон, я чувствовал её тепло рядом.
---
На десятый день после битвы случилось то, чего мы боялись больше всего.
Бунт в лагере.
Сигнал тревоги застал меня в комнате управления. Экран вспыхнул красным, динамики донесли крики и выстрелы.
— Максим! — голос Орловой, срывающийся, испуганный. — Они напали! Группа пленных захватила оружие! У нас раненые!
— Держись! Я высылаю подмогу!
Я рванул к оружейной, на ходу вызывая Полковника и Громова.
Через десять минут мы были на месте.
Картина открылась жуткая. Около тридцати пленных, вооружённых чем попало — от ножей до отобранных автоматов, — забаррикадировались в одном из бараков. Внутри были заложники. Орлова и двое охранников.
Полковник развернул людей, взял здание в кольцо. Громов привёз снайперов.
— Что случилось? — спросил я у начальника караула.
— Не знаю. Внезапно. Они напали, когда раздавали еду. Убили двоих наших, захватили оружие и ворвались в барак. Там Орлова как раз обход делала.
Я выругался. Орлова. Только этого не хватало.
— Есть контакт?
— Пытаемся. Они выдвинули требования.
— Какие?
— Свободу. И снегоходы с топливом.
— А в обмен?
— Отпустят заложников. Но не всех. Орлову оставят до последнего.
Я сжал зубы.
— Полковник, сколько у нас времени?
— Часа два. Потом начнут нервничать и могут начать убивать.
— Громов, снайперы работают?
— Да. Но окна заколочены, щелей мало. Точно не гарантирую.
Я посмотрел на здание. Обычный деревянный барак, обшитый досками. Оконные проёмы забиты фанерой. Только узкие щели для вентиляции.
— Есть идея, — сказал Белов, подойдя неслышно. — Я могу запустить в вентиляцию газ. Усыпляющий. Мы делали такие баллончики для дезинсекции складов.
— Сколько нужно времени?
— Минут двадцать, чтобы газ заполнил помещение.
— Рискованно. Если они почуют — перебьют заложников.
— А если не почуют?
Я задумался. Выбора не было.
— Делай.
---
Двадцать минут тянулись бесконечно.
Мы затаились в снегу, ожидая сигнала. Белов с двумя помощниками подобрались к вентиляционной трубе с подветренной стороны. Я слышал в наушнике его дыхание.
— Газ пошёл, — доложил он. — Минут через десять начнёт действовать.
— Понял. Ждём.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
В бараке что-то изменилось. Крики стихли, потом раздались удары, потом снова тишина.
— Сигнал? — спросил Полковник.
— Ждём.
Ещё пять минут.
Дверь барака приоткрылась. Из неё вывалилась фигура в грязной робе — пленный. Он сделал несколько шагов и рухнул лицом в снег.
— Пошли! — скомандовал я.
Мы ворвались внутрь.
Картина была сюрреалистичной. Около тридцати тел лежали на полу в самых разных позах. Кто-то спал, кто-то пытался ползти, кто-то просто замер в странных положениях. Газ сделал своё дело.
В углу, прижавшись к стене, сидела Орлова. Живая. В руке она сжимала окровавленный нож. Рядом с ней — двое охранников, тоже живых, но напуганных.
— Орлова, — я подошёл, опустился на колено. — Ты как?
Она посмотрела на меня мутными глазами.
— Я... я убила двоих. Они хотели... они бросились на меня... я...
— Тихо. Ты жива. Это главное.
Я поднял её на руки, вынес наружу. Там уже ждали санитары. Соболева подбежала, забрала Орлову, повела в госпиталь.
Я вернулся к бараку. Полковник и Громов уже выводили пленных, связывали, грузили на сани.
— Что с ними делать? — спросил Громов.
— Восстановить лагерь. Усилить охрану втрое. И больше никаких поблажек.
— А эти? — он кивнул на тех, кто был в бараке.
— Суд. Завтра. Всех, кто участвовал.
Громов кивнул.
— Наконец-то.
---
Суд состоялся на следующий день.
Двадцать восемь человек признаны виновными в организации бунта, убийстве охранников, попытке захвата заложников. Приговор — расстрел.
Я не присутствовал. Не мог. Лена рассказывала потом: они стояли спокойно, некоторые даже улыбались. Фанатики. Им было всё равно.
После казни в лагере воцарилась мёртвая тишина. Оставшиеся пленные работали молча, опустив глаза. Охрана была усилена, порядок восстановлен.
Но цена оказалась высокой. Орлова после того случая замкнулась окончательно. Она не выходила из своей комнаты, отказывалась от еды, не разговаривала. Лена пыталась достучаться до неё, но безуспешно.
— Ей нужен психолог, — сказала она мне. — Но у нас нет психологов.
— Знаю. Дай ей время.
— Времени нет. Она сгорает на глазах.
Я не знал, что ответить.
---
Прошло ещё две недели.
Орлова медленно, но начала выходить. Сначала в коридор, потом на кухню, потом в лабораторию. Белов молча работал рядом, изредка поглядывая на неё. Они не разговаривали, но их молчаливое присутствие друг друга, казалось, помогало обоим.
Громов укрепил южные рубежи. Разведка докладывала, что на юге пока тихо. Но мы знали — это затишье перед бурей.
Полковник восстановил отряды. Теперь у нас было сто двадцать боеспособных бойцов. Плюс резерв из ополченцев. Плюс женщины, которые тоже учились стрелять и держать оборону.
Лена... Лена была везде. Она стала настоящим координатором — без неё система бы развалилась. Я смотрел на неё и удивлялся, как в этом хрупком теле умещается столько силы.
А я просто делал свою работу. Проверял, планировал, решал. Иногда, ночью, когда Лена засыпала, я выходил в комнату управления и смотрел на карту. Там, за южным горизонтом, была неизвестность. Там могли быть новые враги. Или новые союзники. Или просто пустота.
Мы выжили. Мы победили. Но война не кончилась. Она только начиналась.
---
В блокноте, на исходе сорокового дня после битвы, я написал:
«День 180. После бунта в лагере прошло две недели. Орлова медленно приходит в себя. Пленные работают. Охрана усилена. Громов и Полковник держат оборону. Лена — моя опора.
Мы выстояли в двух битвах. Но сколько их будет впереди? Я не знаю. Знаю только одно: мы будем сражаться за каждый день, за каждый метр этой замёрзшей земли. Потому что это наш дом. И мы не отдадим его никому.
Новый мир строится на костях павших. Горько, но это правда. Мы помним каждого. И будем помнить всегда.
Завтра новый день. Новая работа. Новая жизнь.
Выживание продолжается.»