Три дня после «спектакля» я провёл в состоянии, которое сам для себя называл «боевым отключением». Я функционировал, как хорошо смазанный механизм: проверял системы, следил за камерами, слушал диктофонные записи, ел, спал по два часа. Но внутри была пустота. Та самая, о которой пишут в книгах про ветеранов войн — когда эмоции просто кончаются, и остаётся только холодный, расчётливый разум.
Группа Алексеевой затаилась. Из сторожки доносилось только невнятное бормотание, редкие перебранки и долгие, гнетущие паузы. Они не строили планов. Они просто существовали, пережидая. Чего? Я не знал. Может быть, они ждали, что я сам сделаю первый шаг. Или надеялись, что зима сделает их работу — выморит меня тоской по человеческому теплу.
Они ошибались. Тоска по людям — это роскошь, которую я не мог себе позволить. У меня были книги, фильмы, игры. Цифровые миры, населённые цифровыми людьми, которые не предадут, не убьют, не потребуют открыть дверь. Я погружался в них с головой, выныривая только для контроля периметра. Это было моё личное бегство от реальности. Жалкое, но эффективное.
А потом случилось то, чего я никак не ожидал.
На четвёртое утро после инцидента, когда я лениво листал новостную ленту на одном из довоенных сайтов (интернет давно умер, но локальные копии страниц я скачал заранее), мой сканер радиочастот, оставленный в фоновом режиме, вдруг ожил. Не шипением, не голосом из сторожки. А чем-то совершенно иным.
— …внимание всем, кто слышит… повторяю… есть выжившие в районе… НИИ точной механики… у нас есть тепло, вода, ограниченный запас еды… мы ищем других… если вы меня слышите, ответьте…
Я замер, не веря своим ушам. Голос был мужским, усталым, но не отчаянным. В нём чувствовалась организация, дисциплина. Это были не дилетанты вроде банды Алексеевой. Это были профессионалы.
Я подскочил к панели, лихорадочно настраивая приёмник. Частота была любительской, но сигнал шёл с хорошей мощностью. НИИ точной механики находился километрах в сорока от карьера, на другом конце города. Если они там действительно выжили…
— Вас слышу, — мой голос дрогнул, но я взял себя в руки. — Приём. Назовитесь.
Пауза. Потом голос, уже с ноткой живого удивления:
— Есть контакт! Говорит старший научный сотрудник НИИТМ Борис Ковалёв. С кем имею честь?
Я представился позывным, который выбрал сам — «Смотритель». Без лишних деталей. Просто факт: я жив, у меня есть убежище, я наблюдаю.
То, что рассказал Борис, перевернуло моё представление о выживании. В НИИ, благодаря собственной котельной и запасам реактивов, уцелело около тридцати человек. Учёные, инженеры, техники и несколько семей, живших в ведомственном общежитии рядом. Они организовали общину, наладили скудный быт, даже восстановили связь на коротких волнах. Они искали других выживших не из праздного любопытства, а чтобы… объединяться.
— Слушайте, Смотритель, — голос Бориса звучал горячо, почти фанатично. — Мы не можем выжить поодиночке. Рано или поздно запасы кончатся, техника сломается, люди сойдут с ума. Мы создаём сеть. Координационный совет. Обмен информацией, ресурсами, технологиями. Если у вас есть что предложить — мы готовы делиться своим. Вместе мы сможем протянуть дольше.
Я слушал и чувствовал, как старые, казалось бы, похороненные механизмы в моём мозгу начинают вращаться. Сеть. Община. Координация. Это было то, чего я боялся больше всего — коллектив, который может стать либо спасением, либо угрозой. Но это было и то, что могло стать идеальным оружием против Алексеевой.
Я рассказал Борису не всё. Только то, что у меня есть автономное убежище, запас еды и возможность наблюдать за окрестностями. И что в моём районе есть группа агрессивных выживших, которые представляют угрозу для всех. Я спросил, могут ли они помочь нейтрализовать эту угрозу.
Борис помолчал, потом ответил осторожно:
— Мы не военная организация. У нас нет оружия, чтобы воевать. Но у нас есть знания. И есть связь с другими группами. Если вы дадите нам координаты и описание этих людей, мы сможем предупредить других. Сделать их изгоями. В новом мире репутация — это всё. Никто не захочет иметь дело с убийцами и мародёрами.
Я усмехнулся. Ирония судьбы. Я, который прятался от людей, теперь становился частью какой-то сети. Пусть на расстоянии, пусть анонимно, но частью.
— У меня есть записи, — сказал я. — Видео, аудио. Всё, что они делали. Попытка убийства ребёнка, шантаж, угрозы. Этого достаточно?
На этот раз пауза была ещё длиннее. Когда Борис заговорил снова, в его голосе звучало нечто новое — уважение, смешанное с лёгким ужасом.
— Достаточно, Смотритель. Более чем. Как вы это получили?
— Наблюдал. У меня хорошая оптика.
Я не стал рассказывать про «Крота» и диктофоны. Некоторые секреты лучше оставить при себе.
Мы договорились о следующем сеансе связи через три дня. Борис обещал связаться с другими группами и подготовить «приговор» банде Алексеевой. Если они появятся где-то ещё, их встретят не как выживших, а как врагов.
После разговора я долго сидел в темноте, глядя на пульсирующие огоньки приборов. Всё менялось. Я больше не был один. У меня появились союзники, пусть далёкие, пусть незнакомые, но союзники. И у меня появился рычаг давления на Алексееву, о котором она даже не подозревала.
Но была и обратная сторона. Я впустил в свою жизнь неизвестность. Эти люди из НИИ могли оказаться не лучше банды. Могли потребовать больше, чем я готов отдать. Могли выследить меня, найти бункер. Риск был колоссальным.
Однако альтернатива — вечное одиночество и вечная осада — была ещё страшнее.
В блокноте появилась новая запись:
«День 27 осады. Установлен контакт с группой выживших в НИИ. Тридцать человек, учёные, инженеры. Создают сеть общин. Предложил им информацию о банде Алексеевой в обмен на будущее сотрудничество и защиту от внешних угроз. Риск: раскрытие моего местоположения, возможное давление. Выгода: союзники, легитимизация моего статуса, изоляция врагов. Решение: продолжать контакт, но сохранять анонимность и дистанцию. Предоставить записи. Наблюдать за реакцией. Если сеть реальна, Алексеева станет изгоем. Если нет — потеряю только время. Игра продолжается. Теперь на новом уровне.»
Я закрыл блокнот и подошёл к иллюминатору — экрану, имитирующему окно. На нём был рассвет над швейцарскими Альпами. Красиво, фальшиво, безопасно. Где-то там, в реальном мире, завывала метель, и в сторожке грелись у жалкой печки мои враги, не подозревая, что скоро о них узнают все, кто выжил в этом городе.
Я включил запись «спектакля» и переслал её на флешку. Завтра «Крот» отнесёт её в условленное место, откуда люди Бориса смогут её забрать. Маленький шаг для меня, гигантский прыжок в войне нервов.
А пока — ужин. Сегодня были креветки в чесночном соусе и бокал совиньона. На десерт — кусочек чёрного шоколада с мятой. Я жевал и смотрел на заснеженный экран, думая о том, что цивилизация, которую я так старательно прятал под землёй, потихоньку выползает наружу. Не в виде людей, а в виде идей. Идей объединения, сотрудничества, взаимопомощи. Идей, которые я, циник и мизантроп, только что сам привёл в движение.
Снаружи выла пурга. Внутри тихо гудели генераторы. А где-то посередине, в зыбком пространстве между жизнью и смертью, зрело будущее. Каким оно будет — зависело от того, кто сделает следующий ход. Я надеялся, что успею первым.