Месяц после бунта.
Время текло медленно, как смола. Каждый день был похож на предыдущий, но в этой похожести была своя правда — мы строили мир. Кирпичик за кирпичиком. Иногда буквально.
Лагерь для пленных теперь напоминал скорее рабочий посёлок. Бараки утеплили, поставили печки, организовали нормальное питание. Орлова, оправившись от шока, вернулась к работе. Она больше не улыбалась — улыбка исчезла из её арсенала, — но работала как проклятая. Пленные её уважали. Или боялись. Какая разница?
Белов закончил модернизацию системы отопления в бункере. Теперь у нас было три независимых контура — если один выйдет из строя, два других подхватят. Он же разработал проект подземного хранилища для запасов на случай бомбардировки. Мы начали копать.
Громов и Полковник тренировали людей. Каждый день, с утра до вечера. Стрельбы, тактические учения, отработка взаимодействия. Люди уставали, но понимали — без этого не выжить.
Соболева расширила госпиталь. Теперь там было двадцать коек, операционная, лаборатория. Она обучила трёх медсестёр и одного фельдшера. Мечтала о полноценной аптеке, но пока приходилось экономить.
Лена... Лена была моими глазами и ушами. Она координировала всю гражданскую жизнь: распределение продуктов, ремонт одежды, обучение детей, если их можно было так назвать. Пятеро малышей, родившихся уже после апокалипсиса, росли в подземных убежищах, не видя солнца. Она организовала для них импровизированный детский сад. Матери были благодарны.
Я занимался стратегией. Карты, отчёты, разведданные. Изучал южное направление, откуда пришла угроза. Там, в ста пятидесяти километрах, оставался рудник, который занимал Хан. Мы не пошли туда — не хватало сил. Но я знал: рано или поздно придётся.
Разведка докладывала, что рудник не пустует. Туда пришли новые люди. Кто — неизвестно. Наши дроны не долетали — глушили сигнал.
— Надо послать группу, — сказал Громов на очередном совете. — Пешую. Обойти глушилки, посмотреть.
— Рискованно, — ответил Полковник. — Если их заметят — не вернутся.
— А если не пошлём — так и будем сидеть в неведении, пока они не накопят силы и не придут снова.
Спор затянулся. Я слушал, взвешивал.
— Пошлём, — сказал наконец. — Но не пешую. Воздушную. Белов, можешь сделать дрон, устойчивый к глушению?
— Могу попробовать. Нужны материалы.
— Какие?
— Спутниковая связь. У нас есть?
Я задумался. В моих запасах были спутниковые телефоны, но не антенны.
— У Громова? — спросил я.
— Была одна. Старая, но рабочая. — Громов кивнул. — Могу отдать.
— Тогда делаем.
---
Две недели Белов колдовал над дроном.
Он работал сутками, почти не спал. Орлова приносила ему еду, молча ставила рядом и уходила. Иногда они перебрасывались парой фраз — в основном технических. Но я видел, что между ними возникает что-то. Не любовь — скорее, взаимопонимание двух людей, переживших одно и то же.
На пятнадцатый день дрон был готов.
— Дальность — двести километров, — доложил Белов. — Защита от глушения — экранирование и скачкообразная смена частоты. Если они попытаются заглушить, он просто перепрыгнет на другой канал.
— Сколько времени продержится над целью?
— Минут двадцать. Потом надо возвращать.
— Хватит.
Запуск назначили на рассвете.
---
Утро.
Мороз под шестьдесят, ветер, но небо чистое. Я стоял рядом с Беловым, смотрел, как он настраивает аппарат. Лена держала планшет с картой. Громов и Полковник были на связи.
— Готов, — сказал Белов. — Запускаю.
Дрон взмыл в небо, быстро превратился в точку и исчез.
— Сигнал есть, — комментировал Белов. — Идёт по курсу. Сто километров. Сто двадцать. Сто пятьдесят.
— Рудник, — сказала Лена, глядя на экран. — Вижу.
Мы сгрудились вокруг. Картинка была чёткой, несмотря на помехи. Рудник — огромный комплекс зданий, окружённый забором с колючей проволокой. Внутри — техника, люди, огни.
— Сколько их? — спросил Громов.
— Трудно сказать. Много. Десятки, может, сотни.
Дрон облетел периметр. Мы видели патрули, посты, даже несколько БТРов.
— У них бронетехника, — присвистнул Полковник. — Серьёзные ребята.
— Не похоже на банду, — заметил Белов. — Слишком организованно.
— Возвращай дрон, — сказал я. — Хватит на сегодня.
Белов развернул аппарат. Тот пошёл назад, но на полпути сигнал пропал.
— Что случилось?
— Глушат, — Белов побледнел. — Поймали.
— Дрон?
— Потерян.
Тишина.
— Они знают, что мы их видели, — сказал Громов. — И знают, откуда пришёл дрон.
— Значит, готовимся к войне.
---
Три дня мы укрепляли оборону.
Работали круглосуточно. Женщины и дети ушли вглубь бункера, в самые защищённые отсеки. Бойцы заняли позиции. Дроны-камикадзе — теперь уже пятьдесят штук — стояли наготове.
На четвёртый день разведка донесла: колонна движется с юга. Много техники. Много людей.
— Сколько?
— Трудно сказать. Километров за двадцать, скрываются за холмами. Но по звуку — не меньше двухсот.
Двухсот. Против наших ста пятидесяти. Плюс бронетехника.
— Громов, Полковник, занимайте позиции. Белов, готовь дроны. Лена, связь держать.
Все разошлись. Я остался один в комнате управления, глядя на экраны, где приближались красные метки.
Лена вернулась через минуту. Обняла.
— Мы справимся.
— Знаю.
— Я люблю тебя.
— Я тоже.
Она ушла. Я смотрел ей вслед и думал о том, как мало мы говорили об этом. О любви. О чувствах. Всё время работа, война, выживание. А теперь, когда смерть снова стояла на пороге, эти слова прозвучали как приговор.
Я взял автомат и вышел наружу.
---
Бой начался в полдень.
Они шли тремя колоннами, растянувшись по фронту. БТРы утюжили снег, за ними бежали пехотинцы. Много. Очень много.
— Огонь! — скомандовал Полковник.
Первая линия обороны встретила их шквалом пуль. Несколько бойцов упали, но остальные держались. БТРы открыли ответный огонь из крупнокалиберных пулемётов. Пули крошили бетон, выбивали искры из камней.
— Дроны! — крикнул я в рацию.
Белов поднял в воздух первую волну. Пять машин пошли на врага, сбрасывая взрывчатку. Два БТРа загорелись, пехота залегла.
— Есть!
Но радость была недолгой. Из-за холмов вышли новые силы. Ещё две сотни. Может, три.
— Они нас задавят числом, — сказал Громов. — Надо отходить на вторую линию.
— Отходим! Прикрывайте!
Мы отступили, оставив первую линию. Враг наступал, не давая передышки.
Вторая линия держалась дольше. Мы били из всех стволов, дроны работали без остановки. Но они лезли и лезли, как муравьи.
К вечеру мы потеряли сорок человек. Раненых — шестьдесят. Противник — около сотни. Но силы были неравны.
— Максим, — голос Лены в наушнике дрожал. — Они обходят слева. Ещё колонна. Человек сто.
Я выругался. Это конец.
— Полковник, Громов, отходим в бункер. Занимаем круговую оборону.
— Принято.
Мы отступили к последнему рубежу. Сам бункер. Там, за бетонными стенами, ждали женщины и дети. Там был наш дом.
Враг окружил нас кольцом. Их было около четырёхсот против наших восьмидесяти боеспособных.
— Долго не продержимся, — сказал Громов, перевязывая рану.
— Знаю.
— Что будем делать?
Я посмотрел на небо. Там, в темноте, кружили последние дроны. Десять штук. И вдруг меня осенило.
— Белов! Дроны могут нести зажигательную смесь?
— Могут. Но у нас нет.
— Есть. У меня на складе — канистры с бензином и загуститель. Сделай коктейли Молотова, только летающие.
Белов понял.
— Час. Мне нужен час.
— У нас нет часа.
— Тогда полчаса. Но дроны сгорят.
— Пусть горят. Главное — чтобы они горели там.
---
Через полчаса, когда враг пошёл на последний штурм, в небо взмыли десять огненных птиц.
Они несли банки с зажигательной смесью, которые Белов прикрутил к корпусам скотчем и проволокой. Дроны пикировали на скопления врага, взрывались, разбрызгивая горящий бензин. Люди горели заживо, техника плавилась.
Паника. Крики. Враг дрогнул.
— Атакуем! — заорал Громов.
Мы выскочили из укрытий и ударили с двух сторон. Ошарашенные, горящие, они бежали, бросая оружие.
К утру всё было кончено.
---
Я сидел на снегу, прислонившись к стене бункера, и смотрел на восход. Красное солнце вставало над полем, усеянным трупами. Наши и чужие перемешались в вечном объятии смерти.
Подошла Лена. Села рядом. Молчала.
— Сколько? — спросил я.
— Семьдесят три. Плюс сто двадцать раненых. Половина тяжёлых.
Я закрыл глаза. Семьдесят три. Почти столько же, сколько в прошлый раз.
— А они?
— Около трёхсот. Пленных — сто пятьдесят.
— Опять пленные.
— Да.
Мы сидели и смотрели, как солнце поднимается над мёртвым полем. Где-то кричали раненые, где-то плакали женщины, нашедшие тела мужей.
— Это никогда не кончится, — сказал я.
— Кончится. Когда-нибудь.
— Ты правда так думаешь?
— Нет. Но хочу думать.
Я обнял её. Хрупкую, тёплую, живую.
— Мы справимся.
— Знаю.
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
Мы сидели и смотрели на восход. Новый день. Новая война. Новая жизнь.
Выживание продолжается.
---
В блокноте, вечером, я написал:
«День 210. Третья битва. Третья победа. Третья цена.
Семьдесят три наших. Сто пятьдесят пленных. Восход над полем смерти.
Мы выстояли. Снова. Но сколько ещё? Я не знаю.
Лена жива. Это главное.
Завтра будем хоронить. Послезавтра — строить заново.
Новый мир строится на костях. Горькая правда.
Но мы живём. Значит, есть надежда.
Выживание продолжается.»