Я не спал всю ночь. Не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, перед внутренним взором вставала картина: маленький замёрзший свёрток на санках, испуганные глаза матери, и холодная, расчётливая усмешка Влада. Я гнал эти мысли, заменяя их схемами, планами, тактическими выкладками. К утру голова раскалывалась, а кофе казался просто горячей водой без вкуса и запаха.
Ровно в 8:00 по моим внутренним часам камеры зафиксировали движение у сторожки. Дверь распахнулась, выпуская наружу четверых: Влад, Андрей, Ященко и, конечно, Алексеева. Она шла последней, но именно её фигура, даже в бесформенной зимней одежде, излучала власть. Они двигались цепочкой, проваливаясь в снег, но упрямо продвигаясь вперёд. Курс — дом Иры и её семьи.
Я увеличил изображение. Руки на пульте слегка дрожали. Не от страха. От предвкушения. Как у хирурга перед сложной операцией. Или у палача перед выходом на эшафот.
Они шли не спеша, будто знали, что я смотрю. Временами Влад останавливался, поворачивался лицом к невидимой камере и скалился, показывая жёлтые зубы в оскале, который должен был изображать улыбку. Андрей нёс какой-то свёрток — верёвки? инструменты? Ященко, сутулясь, плёлся сзади, его очки, несмотря на холод, блестели, как у испуганного филина.
Дом семьи встретил их тишиной. Труба еле дымила — у них почти не осталось топлива. Влад без стука рванул дверь. Та поддалась не сразу, но с третьего рывка распахнулась, выпуская наружу клуб пара и приглушённый женский крик.
Я переключил камеру на ту, что установил у их дома во время прошлого визита. Картинка была отвратительной — дрон пришлось посадить в сугроб, и объектив наполовину закрывал иней. Но звук… звук я настроил идеально.
— Где они? — голос Влада, грубый, хозяйский.
— П-пожалуйста… — женский голос, Ира. Дрожащий, полный животного ужаса. — Что вам нужно? Мы ничего не… Мы всё отдали…
— Молчать! — рявкнул Андрей. — Собирайте пацана. Пошли с нами.
— Куда? Зачем? Не надо! Он замёрзнет! Он болеет!
Я услышал детский плач. Тоненький, жалобный, с подвыванием от страха и холода. У меня сжалось сердце. Я закусил губу до крови, заставив себя слушать дальше.
— Заткни пацана, — спокойный, ледяной голос Алексеевой перекрыл шум. — И слушай сюда. Мы не съедим вас. Пока. Вы нам нужны для одного дела. Сделаете, как скажем — получите еду и топливо. Откажетесь — сами понимаете. Выбирайте.
Пауза. Слышно было только завывание ветра и детский плач, который Ира пыталась заглушить, прижимая сына к груди.
— Мы… мы пойдём, — голос мужа, Сергея, прозвучал глухо, обречённо. — Только не трогайте ребёнка.
Через пять минут они вышли. Процессия выглядела жутко: впереди Влад с довольной рожей, за ним Андрей, подталкивающий Сергея, который нёс закутанного в тряпьё сына, рядом Ира, спотыкающаяся на каждом шагу, и замыкающая шествие Алексеева с каменным лицом. Ященко плёлся сбоку, нервно озираясь.
Они двинулись не к сторожке. Они двинулись прямиком к моему бункеру.
Я откинулся в кресле, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Вот оно. Начинается.
Они остановились метрах в пятидесяти от главного люка, на небольшой расчищенной ветром площадке. Идеальная видимость для камер. Влад грубо схватил Сергея за плечо, развернул лицом к невидимой двери и пинком заставил опуститься на колени. Рядом поставил Иру с ребёнком на руках. Те дрожали — не столько от холода, сколько от ужаса.
Алексеева вышла вперёд. Она встала так, чтобы быть в центре кадра, и медленно, будто для протокола, подняла голову, глядя прямо в объектив одной из моих скрытых камер. Я почти физически ощутил её взгляд, пронизывающий сталь и бетон.
— Эй, в бункере! — крикнула она. Голос её звучал не громко, но ветер, словно подчиняясь, стих, давая ей говорить. — Мы знаем, что ты там. Мы знаем, что ты нас видишь и слышишь. Мы знаем, что у тебя есть тепло, еда, свет. И мы знаем, что тебе не плевать на этих людей.
Она сделала шаг в сторону, указывая рукой на съёжившуюся семью.
— Посмотри на них. Мать, отец, ребёнок. Ты помог им однажды. Ты оставил им еду и топливо. Значит, в тебе ещё есть что-то человеческое. Так докажи это.
Второй шаг, теперь ближе к камере, почти вплотную.
— У нас нет ничего. Мы замерзаем. Мы голодаем. Но у нас есть сила воли и отчаяние. А у тебя — выбор. Ты можешь открыть дверь и впустить нас. Всех. Мы не тронем тебя. Мы просто хотим жить. Или…
Она резко повернулась к семье. Влад, получив невербальный сигнал, рванул ребёнка из рук матери. Ира закричала, Сергей рванулся, но Андрей сбил его с ног ударом в висок. Влад поднял закутанного в тряпки малыша высоко над головой, как трофей. Ребёнок зашёлся в крике, разрывающем душу даже через помехи динамиков.
— Или этот ребёнок замёрзнет здесь, у твоей двери, — голос Алексеевой не дрогнул. — Ты будешь сидеть в тепле и смотреть, как он умирает. И знать, что ты мог это остановить. У тебя есть пять минут.
Тишина. Только ветер и детский плач.
Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Всё внутри кричало, рвалось, требовало действий. Мои пальцы сами потянулись к панели управления люком. Один поворот ключа, одно нажатие кнопки — и они ворвутся внутрь. И убьют меня. Сначала они, потом я. Или сначала я, потом они? Какая разница, если исход один?
Взгляд упал на монитор, где в углу был выведен ещё один видеопоток — с камеры, установленной у сторожки. Там, в развалинах, осталась одна Зина. Она сидела у окна и жадно смотрела в ту сторону, где разворачивалась драма. Её лицо выражало не злорадство, не надежду. Только голод. Холодный, животный голод.
Этот взгляд отрезвил. Я посмотрел на Алексееву, на её идеально выверенную позу, на расчётливый блеск глаз. Она не хотела спасать семью. Она хотела получить мой бункер. Ребёнок был разменной монетой, не более. Если я открою дверь, они войдут. И семья всё равно умрёт. Просто чуть позже и в ещё более страшных муках.
Я встал, подошёл к микрофону внешней связи. Кнопка включения была холодной под пальцем. Я нажал её.
— Я вас слышу, — мой голос, усиленный динамиками, разнёсся над заснеженной поляной. Ира вскрикнула, Влад дёрнулся, даже Алексеева на мгновение замерла. — Я вас вижу. И я знаю, что вы сделаете, если я открою дверь.
Пауза. Я собирался с мыслями, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в груди.
— Этот ребёнок умрёт в любом случае. Если я не открою — вы убьёте его здесь. Если открою — вы убьёте его там, внутри, когда поймёте, что еды на всех не хватит. Вы уже доказали, кто вы есть. Вы пришли сюда не договариваться. Вы пришли брать.
Голос Алексеевой, ледяной, но с ноткой удивления: — Ты готов смотреть, как они умрут?
— Я готов смотреть, как вы совершаете убийство. И записывать это. Все камеры работают. Всё, что вы сделаете сейчас, останется в записи. И когда другие выжившие найдут эти записи — а они найдут, поверьте — они узнают, кто вы на самом деле. Убийцы детей. Каннибалы. Звери. С вами никто не захочет иметь дело. Вы станете изгоями даже среди отбросов.
Ященко побледнел. Андрей неуверенно оглянулся на Алексееву. Влад, наоборот, оскалился ещё злее, но в его глазах мелькнула тень сомнения.
— Блефуешь, — процедила Алексеева, но в её голосе уже не было прежней уверенности.
— Проверь, — ответил я спокойно. — Убей ребёнка. Стань тем, кого будут травить даже в аду. Или…
Я сделал паузу, собирая остатки мужества.
— Или отпусти их. Верни в дом. Дай им выжить своим умом. И тогда, может быть, когда-нибудь, когда вы действительно будете умирать от голода, а не от жадности, я подумаю о том, чтобы помочь. Но не сегодня. И не так.
Тишина повисла над поляной, густая, как смола. Ветер стих окончательно. Даже ребёнок перестал плакать, будто понимая, что решается его судьба.
Алексеева стояла неподвижно. Я видел её лицо на экране, увеличенное до предела. Она просчитывала варианты. И каждый вариант вёл к одному: её власть над группой рушилась на глазах. Влад готов был убивать дальше, но Андрей и Ященко колебались. Зина в сторожке, узнав о случившемся, тоже не обрадуется. Слишком рискованно. Слишком непредсказуемо.
Она резко махнула рукой.
— Отпустите щенка, — бросила она Владу. Тот опешил.
— Чего?
— Отпусти, я сказала. Эту партию он выиграл. Но игра не закончена. — Она снова повернулась к камере, и в её глазах горела такая ненависть, что даже через экран мне стало не по себе. — Запомни, сосед. Ты сделал выбор. Твой выбор — смерть. Они всё равно умрут. Рано или поздно. И ты умрёшь. Мы ещё вернёмся. И тогда никакие записи тебя не спасут.
Она развернулась и зашагала прочь. Влад, матерясь, швырнул ребёнка обратно матери. Ира упала на колени, заслоняя сына собой. Сергей, шатаясь, поднялся и встал перед семьёй, заслоняя их от уходящих фигур.
Через минуту поляна опустела. Только съёжившаяся семья посреди снега и вой ветра, вернувшегося на свои законные позиции.
Я отключил микрофон и медленно сполз в кресло. Руки тряслись так, что пришлось сжать их в кулаки. В груди бушевала буря. Я только что сыграл самую страшную роль в своей жизни — роль наблюдателя, готового допустить смерть ребёнка ради собственного спасения. Я блефовал. Я не знал, что бы сделал, если бы Алексеева продолжила давить. Я молился, чтобы она отступила. И она отступила.
Но какой ценой? Ценой окончательного превращения в ту самую тень, которой я поклялся стать? Или ценой маленькой, хрупкой жизни, которая сейчас, возможно, будет продолжаться благодаря моему блефу?
Я не знал ответа. И боялся, что никогда не узнаю.
На экране Ира с трудом поднялась, прижимая к себе ребёнка. Сергей обнял их обоих, и они медленно, спотыкаясь, побрели обратно к своему дому. Маленькие, беззащитные фигурки в бескрайней белой пустыне.
В блокноте я вывел дрожащей рукой:
«День 23 осады. Первое прямое противостояние. Победа? Поражение? Я не знаю. Семья спасена — сегодня. Завтра — неизвестно. Группа Алексеевой отступила, но не сдалась. Цена: моя человечность, ещё один кусок души, оставленный в этом ледяном аду. Я сделал выбор. Теперь остаётся жить с ним. И готовиться к следующему раунду. Потому что они вернутся. Обязательно вернутся. А я… я буду ждать. И наблюдать. И записывать. До самого конца.»