Следующие несколько суток слились в одно сплошное, напряжённое ожидание. Радиосигнал-призрак взломал хрупкую систему моего спокойствия. Я больше не был одиноким отшельником. Я стал узником крепости, за стенами которой бродил невидимый враг.
Мои ритуалы приобрели параноидальный оттенок. Утренний обход теперь включал не только проверку датчиков, но и тщательный осмотр всех мониторов с камер на предмет малейшего движения. Я изучал однообразный белый пейзаж до рези в глазах, ища хоть намёк на тень, на искажение снежного покрова. Завтрак я ел, не отрываясь от экранов. Даже великолепный утиный паштет с ягодным соусом отдавал навязчивой мыслью: «А что, если они уже рядом?»
Температура снаружи стабилизировалась на чудовищной отметке в -68°C. Мир замёрз окончательно. Но я знал — кое-кто в этом мире ещё двигался. И этот «кое-кто» представлял теперь гораздо большую опасность, чем холод.
Я активировал пассивные датчики движения, вкопанные по периметру в день стройки. Они питались от крошечных термогенераторов и передавали сигнал на короткой, незаметной частоте. Их индикаторы молчали, окрашивая карту периметра в зелёный, успокоительный цвет. Но я им не верил.
На третьи сутки после сигнала я заметил аномалию. На одной из дальних камер, смотрящей на подъездную дорогу к карьеру, в поле зрения попал странный предмет. Не человек. Что-то тёмное, угловатое, частично занесённое снегом. Я увеличил изображение до максимума. Сердце екнуло. Это был снегоход. Старая, потрёпанная модель, перевёрнутая набок. Рядом — никаких следов, их моментально замело. Значит, он там был уже какое-то время. Значит, кто-то пытался подобраться сюда на технике и потерпел неудачу.
Мой бункер больше не был секретом. Он был целью.
Именно тогда я решился на активные действия. Я не мог выйти наружу. Но я мог «посмотреть» иначе. В моём арсенале, среди прочего безумия, был небольшой, но очень дорогой беспилотник с термальной камерой, предназначенный для поисково-спасательных работ. Его аккумуляторы были рассчитаны на экстремально низкие температуры.
Запуск был сложной операцией. Я использовал герметичный сервисный шлюз, предназначенный для ремонта внешних датчиков. Маленький дрон с тихим жужжанием выпорхнул в ледяную мглу и пропал из виду, передавая картинку на мой планшет.
То, что я увидел, заставило кровь стыть в жилах, хотя я думал, что уже ко всему готов. Карьер и лес вокруг превратились в инопланетный, мёртвый ландшафт. Деревья стояли как стеклянные скульптуры, многие не выдержали веса льда и рухнули. Снегоход на экране термокамеры светился слабым оранжевым пятном — остаточное тепло двигателя, которого уже не было. Но это было не самое страшное.
Дрон, делая круг, засёк ещё один источник тепла. Слабый, точечный, неживой. Я навёл камеру. Это была полуразрушенная сторожка на краю карьера, которую я всегда считал заброшенной. В её единственном окне, заложенном изнутри чем-то тёмным, мерцал тусклый, багровый свет. Не электрический. Огонь. Костёр или печь.
Значит, они не просто приехали и уехали. Они остались.
Я резко вернул дрон назад, едва не зацепив его за ледяную ветку. Он влетел в шлюз, я захлопнул наружную крышку. Мои руки дрожали. Не от страха. От адреналина и ярости. Они устроили лагерь у меня под носом. В старом здании, которое я не удосужился проверить. Моя самоуверенность чуть не стала роковой ошибкой.
Кто они? Соседи? Случайные выжившие? Или… Влад и компания? Мысль о том, что они могли выжить, следить за стройкой и теперь ждать удобного момента, была невыносимой.
Я не спал следующей ночью. Сидел перед панелью мониторов, попеременно смотря на тепловое пятно в сторожке и на датчики движения по периметру. Я достал оружие, разобрал, почистил и собрал его снова, хотя оно и так было в идеальном состоянии. Механические действия успокаивали.
На рассвете (я определял его по электронным часам) случилось то, чего я боялся и втайне ожидал. На датчике движения в ста метрах от гермолюка загорелась красная метка. Одиночная. Затем она медленно, очень медленно, начала двигаться в сторону бункера.
Я впился в монитор камеры, направленной в ту сторону. Сначала ничего. Только метель. Потем, будто из самой белой пелены, начала проступать фигура. Один человек. Закутанный в гору тряпья и меха, с трудом переставляющий ноги по сугробу. Он шёл прямо к убежищу. Не плутал. Вёл себя так, будто знал, куда идти.
Он подошёл почти вплотную к скрытому люку. Его лицо было невозможно разглядеть под слоем инея и шарфа. Он остановился, постоял несколько минут, его плечи тяжело вздымались от одышки. Затем он сделал нечто неожиданное. Не стал стучать. Не кричал. Он медленно, словно нехотя, поднял руку и помахал. В сторону слепой, казалось бы, бетонной стены, за которой находилась одна из моих камер. Прямо в объектив.
Затем он развернулся и так же медленно поплёлся обратно, к сторожке.
Сообщение было яснее любой записки. «Мы здесь. Мы тебя видим. Мы знаем, что ты внутри».
В бункере стало тихо настолько, что я услышал собственное сердцебиение. Паралич страха сменился леденящим, абсолютным спокойствием. Игра в прятки закончилась. Началась осада.
Я поднялся с кресла, подошёл к панели управления и отключил все нежизненно важные внешние системы, чтобы снизить тепловую и акустическую сигнатуру. Перевёл бункер в режим полной светомаскировки. Даже индикаторы на панелях погасли, оставив лишь тусклый аварийный свет.
Затем я вернулся к своему рабочему столу, достал блокнот и сделал новую запись.
«День 5 после Тишины. Температура: -70°C. Установлен контакт с внешней угрозой. Минимум один выживший, вероятно, больше. Базируются в старой сторожке. Знают о местонахождении бункера. Действуют нагло и расчётливо. Осада началась. Моя позиция: оборона. Правила теперь включают пункт о нейтрализации угрозы при попытке проникновения. Грань между выживанием и убийством стёрта. Я готов её переступить».
Я положил ручку и посмотрел в темноту, где угадывался силуэт монитора. Там, снаружи, в ледяном аду, у костра, грелись те, кто хотел отнять у меня моё тепло, мою еду, мою жизнь. В прошлый раз они вошли, потому что я открыл дверь. В этот раз дверь была заперта. И за ней их ждал уже не доверчивый простак, а человек, у которого не осталось ничего, кроме этого убежища. И который был готов на всё, чтобы его сохранить.
Тишина в бункере сгустилась, наполнившись новым смыслом. Это была тишина перед боем.