Тишина в эфире после разговора о возможной встрече затянулась на три дня. Три дня, которые стали для меня испытанием почище любой осады. Я метался между надеждой и страхом, между желанием увидеть Лену и ужасом перед тем, что эта встреча может разрушить всё, что я так тщательно строил.
«Крот» тем временем продолжал свою незримую вахту у сторожки. Диктофон приносил обрывки разговоров, от которых становилось не по себе. Банда Алексеевой доживала последние дни — в прямом и переносном смысле.
Фрагмент записи, день 46:
Голос Зины (истеричный): «Я больше не могу! Этот холод! Эта вонь! Мы тут гнием заживо, а он там, в своём бункере, жрёт деликатесы! Татьяна, сделай что-нибудь!»
Голос Алексеевой (усталый, без прежней стали): «Что я могу сделать, Зина? Штурмовать бетон голыми руками? Мы пробовали. Он умнее нас. У него есть связь с внешним миром, у него есть союзники. Мы — никто.»
Голос Влада (злой, но с нотками отчаяния): «А если не штурмовать? Если взять его хитростью? У него же там эта баба была, Дашка. Может, она что-то знает?»
Голос Ященко (тихо, обречённо): «Дашку забрали люди из НИИ. Она теперь у них. А они, судя по всему, на стороне Смотрителя. Мы в изоляции, Влад. Полной. Никто не придёт, никто не поможет. Мы сами по себе.»
Голос Андрея (пьяный, заплетающийся): «Значит, надо уходить. Пока не сдохли. Пробиваться к городу, искать другие группы…»
Голос Алексеевой (резко): «Куда ты пойдёшь, дурак? Там минус семьдесят. Пешком? Без запасов? Ты труп через час. Здесь у нас есть стены, есть печка, есть еда — мало, но есть. Здесь мы хотя бы можем ждать.»
Голос Зины (плачет): «Чего ждать? Чуда?»
Голос Алексеевой (после долгой паузы): «Да. Чуда. Или его ошибки. Люди ошибаются. Даже самые умные. Мы будем ждать.»
Я выключил запись. Они ждали моей ошибки. А я сидел и думал о том, что ошибкой может стать не моё действие, а моё бездействие. Или наоборот — действие. Где та грань, за которой осторожность превращается в трусость, а решительность — в безрассудство?
На четвёртый день Лена вышла на связь. Её голос звучал иначе — собранно, деловито, без той теплоты, к которой я уже начал привыкать.
— Смотритель, есть разговор. Серьёзный.
— Я слушаю.
— В НИИ были дебаты. Долгие, тяжёлые. Борис поставил вопрос о вашем статусе. О том, стоит ли нам… активнее сотрудничать. Или оставить всё как есть.
Сердце ёкнуло.
— И к чему пришли?
— К компромиссу. Те, кто за изоляцию, боятся, что вы можете стать угрозой. Что ваша скрытность — не защита, а подготовка к агрессии. Те, кто за сотрудничество — я в том числе — считают, что вы ценный ресурс. Информация, наблюдения, возможный союзник. В итоге решили: мы расширяем обмен. Но с условиями.
Я напрягся.
— Какими?
— Во-первых, вы должны предоставить нам полные данные о группе в сторожке. Их имена, привычки, слабые места, маршруты передвижения. Мы хотим понять, насколько они опасны для нас.
— Это легко. У меня есть досье на каждого. Даже больше, чем нужно.
— Во-вторых, — она помолчала, — мы хотим, чтобы вы приняли нашу помощь. Реальную, физическую. Не через тайники. Мы готовы организовать встречу. Безопасную, контролируемую. Чтобы вы могли… выйти. Хотя бы ненадолго. Подышать другим воздухом. Увидеть других людей.
Я замер. Это было то, чего я боялся и чего хотел одновременно.
— Это условие или предложение?
— И то, и другое, — мягко ответила она. — Мы должны знать, что вы не миф, не призрак, не сумасшедший с рацией. Мы должны видеть, что за голосом стоит человек. Только тогда сотрудничество станет полным.
Я молчал, переваривая. Лена, словно чувствуя мои сомнения, добавила:
— Я буду там, Максим. Я организую всё так, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Никаких неожиданностей. Только вы, я и пара проверенных людей. Если вы решите, что это слишком — мы отступим. Но, пожалуйста, подумайте. Вы не можете вечно сидеть в этой коробке.
— Дай мне время, — выдавил я.
— Сколько нужно. Я буду ждать. Мы все будем ждать.
Связь прервалась. Я сидел в кресле и смотрел на стены своего бункера, которые вдруг стали не защитой, а тюрьмой. Она права. Я не могу вечно сидеть здесь. Но каждый инстинкт кричал: «Опасно! Не выходи! Они такие же, как все!»
А другой голос, тихий, но настойчивый, шептал: «А если нет? Если она другая? Если там, снаружи, действительно есть жизнь?»
---
Этой ночью я не спал. Включил все камеры, все датчики, словно пытаясь найти ответ в холодном, безжизненном пейзаже. Но ответа не было. Только снег, ветер и ровный гул техники.
Под утро я принял решение. Не окончательное, но первый шаг. Я достал из хранилища всё, что знал о банде Алексеевой: распечатки разговоров, схемы передвижений, фотографии с камер, анализ их поведения. Упаковал это в водонепроницаемый контейнер и снарядил «Крота» в очередной рейс к тайнику.
К посылке я приложил записку:
«НИИ. Для Лены. Всё, что удалось собрать. Банда Алексеевой на последнем издыхании, но всё ещё опасна. Их план — ждать моей ошибки. Не дождутся. Что касается встречи… я подумаю. Спасибо, что не давите. Спасибо, что ждёте. Смотритель.»
Отправив «Крота», я вернулся к мониторам и включил запись с камеры, направленной на сторожку. Там, в этой развалюхе, догорал последний огонь. А здесь, в моём убежище, загорался новый. Огонь надежды. Хрупкий, почти незаметный, но живой.
В блокноте появилась новая запись:
«День 50 осады. Передал НИИ полное досье на банду. Лена поставила вопрос о встрече. Я боюсь. Но, кажется, впервые за всё время, этот страх не парализует, а… заставляет думать. О будущем. О том, что будет после того, как они уйдут. Если они уйдут. О том, что будет, если я выйду. И о том, что будет, если не выйду никогда. Выбор становится реальным. И это, наверное, самый страшный и самый важный момент моей новой жизни. Посмотрим, что принесёт завтрашний день.»