П.А. Коли вы прочли прошлые главы и до сих пор читаете это, то я удивлён вашей стойкостью. Ну а если вам это нравится, то буду рад вашей хорошей оценке тайтла для моей мотивации (｡•̀ᴗ-)✧. Можете в комментариях писать идеи для продолжения сюжета и возможно я их включу.
После эвакуации семьи Иры прошла неделя. Тишина, воцарившаяся в эфире и на периметре, была обманчивой. Я знал это по себе — затишье всегда предшествует буре. Группа Алексеевой не делала резких движений, но диктофон доносил обрывки разговоров, полных глухой злобы и растущего отчаяния. Запасы еды у них таяли, как снег весной, которого здесь, впрочем, никогда не было. Весна не наступит. Никогда.
Я же, напротив, чувствовал себя почти спокойно. Сеть, создаваемая НИИ, разрасталась. Борис регулярно выходил на связь, делясь новостями о других группах выживших, об обмене ресурсами, о первых попытках наладить подобие цивилизации в этом ледяном аду. Я оставался для них «Смотрителем» — загадочным наблюдателем, который снабжает информацией и изредка делится припасами через тайники. Моё местоположение оставалось тайной, и меня это устраивало.
Но всё изменилось в одно утро. Обычное утро, если можно так назвать бесконечную серую мглу за окнами.
Камеры зафиксировали движение со стороны города. Одиночная фигура, еле передвигающая ноги по глубокому снегу. Я увеличил изображение, навёл резкость, и сердце пропустило удар. А потом ещё один.
Даша.
Она была неузнаваема. Исчезли идеальные локоны, дорогая косметика, ухоженность. Лицо осунулось, почернело от холода, глаза ввалились. Она была закутана в рваный пуховик, явно с чужого плеча, обута в какие-то странные валенки не по размеру. Она брела, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова падая. И направлялась она прямо к сторожке.
Я замер, не в силах оторвать взгляд от экрана. Даша. Та самая, чьи слова «оставьте мне рёбра» стали последними в моей прошлой жизни. Та, ради которой я открыл дверь. Та, которая первой ударила меня ножом в спину, прикрываясь «любовью».
Мысль, что она могла выжить, никогда не приходила мне в голову. Слишком много людей погибло в первые дни. Слишком хаотичным был коллапс. Но видимо, её везучесть простиралась и на конец света.
Она добралась до сторожки и без сил рухнула у двери. Я видел, как дверь приоткрылась, как наружу высунулся Влад, он оценивающе оглядел её, а потом, схватив за шиворот, втащил внутрь. Дверь захлопнулась.
Я сидел, не в силах пошевелиться. Перед глазами плыли картины прошлой жизни: Даша, смеющаяся в ресторане; Даша, клянущаяся в вечной любви; Даша, с равнодушным лицом наблюдающая, как меня режут. А теперь она там, в логове моих врагов, в руках людей, для которых человеческая жизнь — разменная монета.
Что она им расскажет? Что знает обо мне? О нашей связи? О том, что я строил бункер? О том, что я мог бы стать уязвимым?
Я включил диктофон на полную мощность, молясь, чтобы он уловил хоть что-то из происходящего внутри. Сначала были только приглушённые голоса, шум, неразбериха. Потом голоса стали чётче.
— …ты откуда взялась, красавица? — голос Влада, насмешливый, с привычной грязной интонацией.
— Я… я шла… из города… там… там никого не осталось… — голос Даши, слабый, прерывающийся. — Я слышала… люди говорили… здесь, в карьере, есть убежище…
— Есть, — это уже Алексеева. Холодно, изучающе. — Только не для всех. Кто ты?
— Меня зовут Даша. Я… я жила в том районе. Моя квартира… она не пережила холода. Я пряталась в подвалах, питалась чем придётся… Пожалуйста, не прогоняйте меня. Я сделаю всё, что скажете.
Пауза. Я представил, как Алексеева рассматривает её, оценивает, просчитывает варианты.
— Ты знаешь местность? Знаешь, кто здесь живёт?
— Я… я знаю многих. Я жила здесь всю жизнь.
— А знаешь ли ты человека по имени Максим Турунтов? — голос Алексеевой прозвучал как удар тока.
У меня перехватило дыхание.
Молчание Даши длилось несколько секунд, но мне они показались вечностью.
— Макс? — её голос дрогнул, в нём прорезались новые нотки — удивление, смешанное с чем-то, что могло быть страхом или надеждой. — Да, я знаю его. Мы… мы были вместе. До всего этого.
— Были? — переспросила Алексеева. — А теперь?
— Теперь… не знаю. Мы поссорились перед самым концом. Он стал странным, замкнутым, продал квартиру, строил что-то здесь, в карьере. Я думала, он сошёл с ума. А потом… потом началось это. Я пыталась его найти, но не смогла.
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает старая, забытая ярость. Она лгала. Или не совсем? Она действительно пыталась его найти? Или хотела найти его бункер, чтобы выжить за его счёт, как в прошлой жизни?
— Значит, ты его девушка, — в голосе Алексеевой появились новые интонации — заинтересованность. — Очень интересно. Очень, очень интересно. Значит, ты знаешь его слабые места.
— Я… я не понимаю…
— Понимаешь, милая. Тот самый Максим, твой бывший парень, сейчас сидит в бункере в двухстах метрах отсюда. У него есть тепло, еда, свет. А у нас — ничего. И он не желает с нами делиться. Мы пытались его убедить по-хорошему, по-плохому — бесполезно. Он как кремень. Но может быть… может быть, ты станешь тем ключом, который откроет эту дверь.
Снова пауза. Я слышал, как Даша часто, испуганно дышит.
— Я… я не знаю, смогу ли. Он, наверное, ненавидит меня. Я бросила его, когда он нуждался в поддержке.
— Неважно, — оборвала Алексеева. — Важно, что ты была ему близка. Что вы спали в одной постели. Что он тебя любил. Такое не проходит бесследно. Даже если он сейчас злится, в глубине души что-то осталось. Мы сыграем на этом.
Дальше я слушал план, от которого у меня кровь застыла в жилах. Они собирались использовать Дашу как приманку, как живой щит, как последний аргумент. Привести её к бункеру, заставить умолять, рыдать, проклинать, давить на жалость. И если я не открою — убить на моих глазах. Всё как в прошлый раз, только роли поменяются.
Но они не знали главного. Они не знали, что я уже видел эту смерть. Что я уже пережил её предательство. Что моя любовь к ней умерла в тот момент, когда её голос произнёс те самые слова о рёбрах.
В эту ночь я не спал. Я сидел перед мониторами, смотрел на сторожку и вспоминал. Всю нашу историю, от первой встречи до последнего удара ножом. Я прокручивал в голове варианты: открыть дверь и покончить с этим раз и навсегда — но на моих условиях. Или не открыть, позволить им убить её, и тем самым окончательно похоронить призрака прошлого.
К утру я принял решение. Оно было холодным, как тот лёд снаружи. Я больше не был тем Максимом, который любил Дашу. Я был Смотрителем. И Смотритель не имеет права на слабость.
Ровно в 10:00 они вышли из сторожки. Впереди, подталкиваемая Владом, шла Даша. Её лицо было залито слезами, но в глазах, когда она подняла голову к невидимой камере, я увидел не только страх. Я увидел расчёт. Тот самый, холодный, бабий расчёт, который я знал так хорошо. Она играла. Или надеялась, что я клюну.
За ними — Алексеева, Ященко, Андрей. Зина осталась в сторожке, не в силах смотреть на это.
Они остановились на той же поляне, где разыгрывали прошлый спектакль. Влад грубо толкнул Дашу в снег, она вскрикнула, упала на колени. Алексеева вышла вперёд и заговорила, глядя прямо в объектив.
— Смотритель! Мы привели тебе подарок. Узнаёшь? Твоя бывшая девушка приползла к нам, ища спасения. Мы могли бы оставить её себе, но решили, что тебе она нужнее. Открой дверь, и она войдёт. И мы войдём. Все. Или она умрёт здесь, у твоего порога. Выбор за тобой.
Даша подняла голову, и её голос, полный слёз и отчаяния, разнёсся над поляной:
— Максик! Прости меня! Я была дурой! Я не знала, я не понимала! Пожалуйста, открой! Они убьют меня! Я не хочу умирать! Ты же любил меня! Впусти меня, умоляю!
Я смотрел на это представление и чувствовал… ничего. Абсолютную, ледяную пустоту. Слова «любил меня» отдавались в голове глухим эхом, но не вызывали отклика. Перед глазами стояла другая картина: она, стоящая в толпе с ножом, и её голос: «Оставьте мне рёбра на суп».
Я включил микрофон.
— Привет, Даша. — Мой голос, усиленный динамиками, прозвучал спокойно, даже буднично. Она вздрогнула, замерла. — Давно не виделись. Ты изменилась. Похудела. И уже не так красива, как раньше. Холод портит кожу, да?
— Макс… — прошептала она. — Пожалуйста…
— Ты просишь прощения? За что? За то, что бросила меня, когда я строил этот бункер? За то, что называла сумасшедшим? Или за то, что сделала потом?
Она непонимающе заморгала. Алексеева нахмурилась.
— О чём ты? — крикнула она. — Какое «потом»?
— Она знает, — ответил я. — Или догадывается. Расскажи им, Даша. Расскажи, что бы ты сделала, если бы оказалась внутри с этими людьми. Расскажи, как ты умеешь выживать за чужой счёт.
Даша побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.
— Я… я не понимаю… Макс, что ты несёшь?
— Хватит! — рявкнула Алексеева. — Не слушай его, он пытается тебя запутать. Смотритель, последний раз: открываешь дверь или нет?
— Нет, — ответил я просто.
Тишина. Даже ветер, казалось, замер. Влад дёрнулся, схватил Дашу за волосы, занёс руку с ножом.
— Считаю до трёх! — заорал он. — Раз!
Я молчал.
— Два!
Я молчал.
— Три! — Влад замахнулся, но Алексеева перехватила его руку.
— Стой. Он не клюнет. Видишь? Ему плевать. Совсем.
Даша разрыдалась, уткнувшись лицом в снег. Её плечи вздрагивали. Но я видел то, чего не видели они — краем глаза она следила за реакцией. Играла. Даже сейчас.
— Умно, Смотритель, — процедила Алексеева. — Очень умно. Но знаешь что? Мы оставим её здесь. У твоей двери. Пусть мёрзнет. Если ты такой бессердечный — смотри, как она умирает. А если нет — выйдешь и спасёшь. Но тогда мы будем рядом.
Она махнула рукой, и вся группа, бросив Дашу в снегу, направилась обратно к сторожке. Даша осталась одна на коленях, дрожащая, маленькая, жалкая.
Я смотрел на неё через камеру. Минута, пять, десять. Она не двигалась. Потом медленно подняла голову, огляделась, встала и, шатаясь, побрела к бункеру. Подошла почти вплотную к гермолюку, упала на колени и застучала кулаками по металлу.
— Макс! Открой! Пожалуйста! Я не переживу ночь! Ты не можешь так поступить! Я люблю тебя! Слышишь? Люблю!
Я слышал. И вспоминал, как в прошлой жизни, умирая, слышал её голос, требующий мои рёбра. Я встал, подошёл к панели и включил запись. Ту самую, с последними секундами той жизни. Динамики донесли до неё и до всех, кто мог слышать, мой предсмертный хрип и её голос:
«Я попросила его открыть дверь, вы должны оставить мне ребро, чтобы сделать суп!»
Тишина за дверью стала абсолютной. Потом раздался крик — не боли, а узнавания. Ужаса. Она поняла. Она не знала, откуда эта запись, но поняла, что я знаю. Что я помню. Что для меня она уже мертва.
— Прощай, Даша, — сказал я в микрофон. — В прошлой жизни ты убила меня. В этой — я просто даю тебе возможность умереть своей смертью. Это больше, чем ты заслуживаешь.
Я выключил микрофон и отошёл от панели. На экране было видно, как она сползла по двери в снег, как её тело сотрясали рыдания. Но я не чувствовал ничего. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.
Через час её подобрали. Не люди Алексеевой — они не рискнули выходить из сторожки в такую метель. Её подобрала патрульная группа НИИ, случайно проезжавшая мимо. Я видел, как снегоходы остановились, как люди в комбинезонах подняли её, закутали и увезли в сторону города. Куда? Зачем? Не знаю. И знать не хочу.
В блокноте я вывел последние строки этой главы:
«День 38 осады. Даша найдена группой Алексеевой и использована как последний аргумент. Аргумент не сработал. Она жива — её подобрал патруль НИИ. Дальнейшая её судьба меня не касается. В прошлой жизни она убила меня. В этой — я просто стёр её из своей реальности. Цепь замкнулась. Призрак прошлого отпущен. Теперь я действительно свободен. Свободен от любви, от ненависти, от всего, что делает человека человеком. Остался только Смотритель. Наблюдающий. Ждущий. Выживающий. Завтра — новый день. И новая глава моей вечности.»
Я закрыл блокнот и подошёл к иллюминатору. На экране сиял закат над океаном — одна из тысяч записанных мной картинок далёкого, потерянного мира. Где-то там, в настоящей реальности, выла метель, и в сторожке догорал последний огонь. А здесь, в бункере, было тепло, тихо и пусто. И в этой пустоте я, кажется, наконец обрёл покой.