Лето вошло в свои права незаметно — снег на дальних перевалах наконец растаял окончательно, и Лунный Пик, обычно суровый и серый, на пару месяцев расцвёл неожиданной зеленью: мхом на старых камнях, редкими полевыми цветами, пробившимися прямо у подножия крепостных стен.
Мои дни по-прежнему складывались в привычный, тщательно выстроенный ритм: рассветный бег вдоль внутренней стены, затем завтрак, затем часы за картами и хрониками с мастером Освальдом, который к тому времени уже перешёл от общей географии королевства к куда более подробным описаниям соседних земель — включая, к моему тайному интересу, южные владения Дома Гарлан.
Тренировочный двор я по-прежнему обходил стороной. Форма Дома Морэн так и оставалась незавершённым, отложенным делом — не забытым, но убранным на дальнюю полку сознания, туда же, где хранилось многое из того, что было слишком тяжело трогать напрямую.
Лоуэну к тому времени исполнилось почти четыре месяца. Он уже уверенно держал голову, разглядывал мир вокруг с той особой, требовательной сосредоточенностью, что свойственна младенцам, начинающим понимать: мир состоит не только из еды и сна, и иногда — гораздо реже, чем следовало бы признавать вслух, — я ловил себя на том, что подолгу наблюдаю за ним, пытаясь понять, что происходит за этим взглядом, лишённым какой-либо памяти о другой, украденной жизни.
В тот день леди Кассандра попросила меня присмотреть за братом — совсем ненадолго, всего на несколько минут, пока она разбиралась с чем-то на кухне вместе с Матильдой.
— Он спит, — сказала она, укладывая Лоуэна в детскую колыбель у окна. — Просто побудь рядом, на случай если проснётся раньше времени.
Я кивнул, устроившись в кресле неподалёку с раскрытой книгой мастера Освальда на коленях — не столько ради присмотра, сколько ради возможности спокойно почитать в тишине, которую редко удавалось найти в остальное время дня.
Первые минут десять всё было тихо. Лоуэн спал, я читал, солнечный свет падал косыми полосами через приоткрытые ставни, и во всей этой сцене не было ничего, что предвещало бы дальнейшее.
А потом он закашлялся.
Сначала это прозвучало почти обычно — короткий, сдавленный звук, каким иногда покашливают спящие младенцы. Но кашель не прекратился. Наоборот, он стал резче, отрывистее, а следом раздался тонкий, захлёбывающийся хрип — звук, от которого волосы у меня на затылке мгновенно встали дыбом.
Я вскочил с кресла, книга с грохотом упала на пол. Лоуэн лежал в колыбели, весь красный, судорожно хватая ртом воздух, — что-то явно застряло, перекрыв дыхание, а я, пятилетний, стоял над ним, не зная, что делать, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле.
В прошлой жизни я видел подобное лишь однажды — по телевизору, в какой-то передаче про первую помощь, которую случайно застал, переключая каналы. Смутные, обрывочные воспоминания об этом пронеслись в голове быстрее, чем я успел их толком осознать: перевернуть, похлопать по спине, между лопаток.
Руки задрожали, но я всё же поднял Лоуэна из колыбели — неуклюже, куда более резко, чем следовало бы, — перевернул его животом вниз вдоль своего предплечья, придерживая голову, и ударил ладонью между лопаток. Раз. Другой.
На третьем ударе что-то маленькое, влажное вылетело изо рта Лоуэна — кусочек чего-то, возможно, обрывок одеяльца, который он умудрился засунуть в рот во сне, — и следом раздался громкий, отчаянный, но, слава богам, полноценный детский плач.
Он дышал. Он плакал, но дышал.
Облегчение накрыло меня настолько внезапно, что ноги едва не подкосились, — и в этот самый момент, не думая, не выбирая слов, не успевая включить привычный внутренний контроль, я закричал в сторону двери, изо всех своих детских лёгких:
— Мама! Мама, скорее!
Дверь распахнулась почти мгновенно — леди Кассандра, видимо, услышавшая первые крики Лоуэна ещё из коридора, ворвалась в комнату с побледневшим лицом, тут же забирая плачущего, но уже нормально дышащего сына из моих трясущихся рук.
— Что случилось? Что произошло?! — она лихорадочно осматривала Лоуэна со всех сторон, проверяя, дышит ли он ровно.
— Он подавился, — выговорил я, всё ещё не до конца отойдя от пережитого страха. — Кусочком одеяла, кажется. Я перевернул его, ударил по спине, и...
Она не дослушала — крепко прижала Лоуэна к себе, покрывая его макушку короткими, судорожными поцелуями, а затем, всё ещё не выпуская сына из рук, подняла на меня взгляд, полный такой смеси ужаса, облегчения и чего-то ещё, чему я не сразу подобрал название.
— Ты спас его, — прошептала она.
Я стоял неподвижно, чувствуя, как постепенно спадает адреналиновая волна, а вместе с ней приходит холодное, отрезвляющее осознание того, что именно я только что произнёс вслух.
Мама.
Я назвал её мамой. Впервые за пять с половиной лет, впервые с той самой ночи в золотистом свете чужого мира, — не мысленно, не в оговорке наедине с собой, а вслух, при свидетелях, в момент, когда весь тщательно выстроенный контроль над каждым произнесённым словом попросту отключился перед лицом настоящего, животного страха за чужую — нет, не чужую, — за жизнь брата.
Кровь бросилась мне в лицо. Я открыл рот, чтобы... что? Исправиться? Объяснить, что оговорился? Слова застряли где-то в горле, отказываясь складываться во что-либо связное.
Леди Кассандра, впрочем, кажется, тоже осознала произошедшее — я увидел, как в её взгляде, устремлённом на меня поверх плеча всё ещё всхлипывающего Лоуэна, промелькнуло узнавание, а следом — что-то похожее на робкую, едва сдерживаемую надежду.
— Я... — начал я, чувствуя, как паника, отступившая было после спасения брата, возвращается с новой, куда более личной силой. — Я не хотел сказать...
— Всё в порядке, — быстро сказала она, слишком быстро, будто боялась, что если я договорю фразу до конца, то заберу произнесённое слово обратно окончательно. — Артур. Всё хорошо.
— Мне нужно... — я попятился к двери, не зная толком, куда бегу и зачем, лишь бы оказаться подальше от этой комнаты, от её взгляда, от собственного, только что вырвавшегося наружу слова, которое я не готов был признавать своим решением. — Мне нужно позвать лекаря. На всякий случай. Проверить его.
— Артур...
Но я уже выскочил в коридор, сердце колотилось совсем не так, как минуту назад, когда я боялся за жизнь брата, — теперь оно колотилось от чего-то куда более запутанного, куда более пугающего своей неопределённостью.
Лекарь пришёл, осмотрел Лоуэна, заверил, что всё в порядке, — лёгкое раздражение в горле, но никаких серьёзных последствий, — и удалился, оставив после себя лишь наказ последить за ребёнком ещё пару дней на всякий случай.
Я весь остаток дня избегал показываться на глаза матери — не демонстративно, но достаточно ловко, чтобы наши пути не пересекались: задержался дольше обычного за уроком с мастером Освальдом, потом нашёл предлог помочь на конюшне старому Ференцу, хотя никакой реальной необходимости в этом не было.
К вечеру избегать дальше стало невозможно — ужин, как обычно, требовал моего присутствия за общим столом.
Леди Кассандра не заговаривала о случившемся при отце — видимо, решив, что этот разговор не для чужих ушей, даже если чужим ухом в данном случае оказывался мой собственный отец. Лорд Эдвард, узнавший о происшествии в общих чертах — «Лоуэн подавился, но Артур вовремя среагировал», — лишь коротко, но искренне похвалил меня за самообладание, не подозревая о втором, куда более значимом слое произошедшего.
Только после ужина, когда я уже собирался незаметно ускользнуть в свою комнату, леди Кассандра остановила меня в коридоре — мягко, но решительно преградив путь.
— Можно поговорить с тобой минуту? — спросила она.
Я замер, чувствуя, как внутри снова поднимается та же паника, что и утром.
— Я устал, — попытался я уклониться. — Долгий день.
— Одну минуту, — повторила она тише, но всё так же твёрдо.
Я нехотя кивнул, готовясь к разговору, которого боялся весь оставшийся день.
— Я не собираюсь заставлять тебя объясняться, — начала она осторожно, будто действительно тщательно подбирала каждое слово заранее. — Я знаю, что утром ты был напуган. Знаю, что слова иногда вырываются сами, когда нет времени думать.
Я молчал, не зная, что на это ответить.
— Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжила она, и голос её слегка дрогнул, — что для меня это слово, даже случайно оброненное, значило больше, чем ты, наверное, готов сейчас понять. Я не буду ждать, что ты повторишь его снова специально. Не буду напоминать тебе об этом, не буду каждый день с надеждой заглядывать тебе в лицо, ожидая повторения. Просто... — она сделала паузу, будто сама не до конца была уверена, стоит ли договаривать. — Просто спасибо, что оно вообще прозвучало хотя бы однажды.
Я стоял, не поднимая взгляда, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой, необъяснимый ком.
— Это была случайность, — выдавил я наконец, хотя даже собственный голос звучал неубедительно даже для меня самого.
— Хорошо, — тихо согласилась она, ничуть не оспаривая моих слов, хотя по её лицу было ясно, что она думает иначе. — Пусть будет случайность.
Она не стала настаивать дальше — просто мягко коснулась моего плеча, задержав руку на секунду дольше обычного, а затем отступила, позволяя мне наконец уйти в свою комнату.
Той ночью, лёжа в темноте, я, как обычно, начал вечерний ритуал — мама, отец, Лиза, Руслан, — и на первом же имени голос мысленно споткнулся, будто впервые за пять с половиной лет два совершенно разных значения одного и того же слова столкнулись друг с другом в моей голове, отказываясь мирно сосуществовать.
Мама. Настоящая мама, там, за перекрёстком, за дождём, за тем миром, который я поклялся себе не забывать никогда.
И мама, которую я, оказывается, назвал сегодня утром вслух, не задумываясь, не выбирая, — потому что в момент настоящего страха тело и голос сами знали, к кому нужно звать на помощь.
Я пролежал без сна очень долго, пытаясь понять, что именно это означало — предательство памяти о прежней семье или, быть может, что-то совсем другое, чему я пока не был готов подобрать название.
К утру я так и не нашёл ответа. Но впервые за долгое время решил, что, возможно, не обязан находить его прямо сейчас.