— Ты поедешь к деду, — сказал отец на следующий же день после унизительного испытания, тоном, не терпящим возражений, хотя по глазам было видно: решение это далось ему нелегко.
Я поднял взгляд от нетронутого завтрака, не сразу осознав смысл сказанного.
— К лорду Гидеону? В Марлоу-Холл?
— На два года, — уточнила мама, и в её голосе прозвучала непривычная твёрдость, за которой, впрочем, безошибочно угадывалась плохо скрываемая боль от предстоящей разлуки. — Мы обсуждали это с отцом всю ночь. Твой дед — один из лучших мечников, каких я знаю, пусть и оставивший активную службу много лет назад. И, что важнее, он живёт достаточно далеко от границы, чтобы Орден не мог дотянуться до тебя так же легко, как здесь.
— А как же дела дома? — спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить масштаб предложенных перемен. — Инспекции, советы...
— Свен справится, — твёрдо сказал отец. — Тебе двенадцать лет, Артур. Пришло время признать: последние четыре года ты нёс груз, который многие взрослые лорды несут с трудом, — а меч, единственное, что действительно принадлежало тебе, тем временем оставался заброшенным. Пора исправить этот перекос, пока не стало слишком поздно окончательно.
Я молчал, обдумывая услышанное, — часть меня противилась самой мысли о разлуке с домом, который я так долго, так мучительно учился называть своим, а другая часть, куда более трезвая, безошибочно узнавала в предложении отца горькую, но справедливую логику.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Когда выезжать?
— Через неделю, — ответила мама, и голос её на этот раз предательски дрогнул.
Оставшиеся семь дней пролетели быстрее, чем мне хотелось бы, — заполненные сборами, прощальными визитами, последними наставлениями от каждого, кто успел стать неотъемлемой частью моей жизни в Лунном Пике за минувшие двенадцать лет.
Гарет, узнав о предстоящем отъезде, поначалу отреагировал куда сдержаннее, чем я ожидал, — лишь коротко кивнул, будто новость не стала для него неожиданностью.
— Правильное решение, — сказал он тем же вечером, застав меня во дворе за последней перед отъездом тренировкой формой Морэн, которая, несмотря на всё пережитое унижение, всё ещё давалась мне с прежним, неизменным трудом. — Твой дед знает то, чему я не смог тебя научить. Иногда лучшая помощь ученику — признать пределы собственных возможностей.
— Ты не виноват, — тихо сказал я, отставляя меч в сторону. — Ты делал всё, что мог, все эти годы.
— Знаю, — Гарет невесело усмехнулся. — Но знание это не отменяет того факта, что я буду скучать по возможности лично наблюдать, как ты наконец найдёшь то, что искал всё это время.
Он протянул руку — не для формального рукопожатия, а для крепкого, искреннего объятия, которое я, вопреки давней сдержанности, с готовностью принял.
— Пиши, — сказал он, отстраняясь. — И, если дед научит тебя чему-то стоящему, покажешь мне по возвращении. Хочу увидеть, каким мечником ты в итоге станешь.
— Обещаю, — сказал я.
Прощание с Лоуэном оказалось куда тяжелее, чем я готовился встретить.
Брату, уже вполне сформировавшемуся, шумному семилетнему мальчишке, потребовалось некоторое время, чтобы до конца осознать смысл предстоящей разлуки, — но, осознав, он вцепился в мой рукав с той же упрямой преданностью, что и в раннем детстве.
— Два года — это очень долго, — заявил он, явно готовясь либо расплакаться, либо закатить полноценный протест, в зависимости от того, какая тактика покажется ему более действенной.
— Не так долго, как кажется, — сказал я, приседая на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. — И я буду писать. Часто.
— Обещаешь?
— Обещаю, — сказал я твёрдо. — А когда вернусь, покажу тебе всё, чему научился. Может быть, даже начну учить тебя самого, если захочешь.
Глаза Лоуэна тут же загорелись предвкушением, вытесняя львиную долю прежней печали.
— Правда? Настоящему мечу?
— Настоящему, — подтвердил я, невольно улыбаясь его мгновенной, детской переменчивости настроения. — Но для этого тебе придётся немного подождать, пока я сам не разберусь, чему стоит учить.
С мамой мы попрощались утром отъезда, уже во дворе, среди суеты последних приготовлений повозки.
— Пиши мне тоже, — сказала она, крепко обнимая меня, дольше и крепче обычного. — О тренировках, о деде, обо всём, что покажется важным. Не только хорошее — если будет тяжело, я хочу знать и об этом.
— Буду, — пообещал я.
Она отстранилась, окидывая меня долгим, внимательным взглядом, будто пытаясь навсегда запечатлеть в памяти каждую деталь моего лица перед долгой разлукой.
— Ты так вырос, — сказала она тихо, и в голосе её смешались гордость и лёгкая, неизбежная грусть. — Иногда я всё ещё вижу того настороженного, отстранённого мальчика, который боялся назвать меня мамой. А сейчас передо мной стоит почти взрослый человек, готовый уехать за много миль ради собственного будущего.
— Я всегда буду твоим сыном, — сказал я твёрдо. — Куда бы я ни поехал.
Она улыбнулась сквозь непрошенные слёзы, коротко поцеловала меня в лоб — жест, которым не баловала меня с самого раннего детства, — и наконец отступила, позволяя мне забраться в повозку.
Отец, сопровождавший меня верхом до самой границы владений, где нам предстояло расстаться — дальше меня ждал эскорт, специально высланный дедом навстречу, — заговорил лишь тогда, когда родной силуэт Лунного Пика окончательно скрылся за поворотом горной дороги.
— Я горжусь тобой, — сказал он просто. — Не только за эти четыре года службы дому, хотя и это заслуживает всяческой похвалы. Горжусь тем, кем ты стал в целом. Тем, что не сдался, несмотря на всё пережитое — форму, которая не давалась, груз наследника, свалившийся на тебя слишком рано, публичные унижения, которые перенёс бы не каждый взрослый мужчина с достоинством.
— Спасибо, — сказал я, тронутый этим неожиданно развёрнутым, искренним признанием.
— Учись у деда всему, чему он готов тебя научить, — продолжил отец. — Он суровый наставник, куда суровее Гарета временами, — но справедливый и честный. Если он скажет, что ты готов вернуться, я поверю его слову без колебаний.
Мы обнялись на прощание — крепко, без прежней сдержанности, некогда разделявшей нас после той памятной пощёчины, — и отец, коротко кивнув сопровождающему эскорту деда, развернул коня обратно к Лунному Пику, оставив меня одного на пороге двухлетнего, неизвестного пути.
Я смотрел ему вслед до тех пор, пока силуэт всадника не растворился за очередным горным поворотом, а затем, глубоко вздохнув, повернулся лицом к новой, незнакомой дороге, ведущей в Марлоу-Холл.
К дому деда. К мечу, который мне ещё предстояло найти по-настоящему.