Дорога до столицы заняла двенадцать дней — куда дольше, чем я представлял себе по картам мастера Освальда, где расстояния всегда казались обманчиво короткими, сведёнными к аккуратным линиям и цифрам миль.
— Едешь со мной, — сказал отец за неделю до отъезда, тоном, не терпящим возражений, хотя по глазам было видно: он и сам не до конца уверен, правильное ли это решение. — Пора тебе увидеть двор своими глазами, а не только через уроки мастера Освальда.
Мама восприняла новость с плохо скрываемой тревогой — Орден Забвения по-прежнему оставался призрачной, необъяснённой угрозой, а везти восьмилетнего наследника в самое сердце политических интриг казалось ей, судя по долгим, напряжённым взглядам, брошенным на отца в вечер объявления, не самой очевидной идеей.
— Он готов, — только и сказал отец, будто эти два слова закрывали любые дальнейшие возражения.
Готов я был или нет, выяснить предстояло уже в дороге.
Столица оказалась не такой, как я представлял её по учебным картам, — не единым, аккуратным пятном на бумаге, а живым, шумным, вечно движущимся организмом, где узкие улочки внезапно сменялись широкими проспектами, а бедные кварталы соседствовали с роскошными особняками знати настолько тесно, что порой их разделяла лишь одна улица.
Королевский замок возвышался над городом на естественном холме — куда крупнее и пышнее Лунного Пика, с высокими шпилями, украшенными флагами всех цветов радуги, обозначавшими гербы съехавшихся со всего королевства домов.
— Держись рядом, — тихо велел отец, когда мы спешились у главных ворот. — Ни с кем не заговаривай первым, если не уверен в его положении относительно нашего. Слушай больше, чем говоришь.
Я коротко кивнул, вспоминая уроки госпожи Ирис о титулах и обращениях, которые сейчас, среди настоящего скопления знати всех рангов, вдруг обрели куда более острую, практическую значимость, чем во время учебных занятий в замковой библиотеке.
Большой зал совета поразил меня прежде всего своими масштабами — высокие сводчатые потолки, длинный стол, за которым уже рассаживались лорды со всех северных и западных пределов королевства, каждый со своей свитой, каждый в сопровождении гербовых знамён, обозначавших принадлежность к тому или иному дому.
Отца встречали с уважением — не самым высоким, но и не пренебрежительным, — многие кивали ему издалека, кто-то подходил лично поприветствовать, обмениваясь короткими, но многозначительными фразами о «трудных временах» и «необходимости единства».
Я держался позади, как и было велено, наблюдая за этим сложным, многослойным танцем вежливости, за которым безошибочно угадывались настоящие, куда менее вежливые расчёты.
— Лорд Морэн, — раздался вдруг знакомый голос, и я, обернувшись, увидел барона Уилфорда — того самого дальнего родственника матери, чья снисходительность когда-то давно, много лет назад, заставила меня спонтанно выдумать несуществующее название стиля меча. Он заметно постарел, но узнаваемая манера смотреть на собеседника чуть свысока никуда не делась. — Не ожидал встретить вас здесь. Впрочем, полагаю, Орден Забвения касается сейчас всех северных домов в равной степени.
— Барон, — сухо кивнул отец. — Не думал, что южные земли настолько обеспокоены северными делами.
— Беспокоятся все, кому есть что терять, — усмехнулся Уилфорд, скользнув взглядом по мне. — А это, я так понимаю, наследник? Помнится, в последний раз я видел его совсем крохой, безуспешно осваивающим фамильный клинок.
— Он справляется, — коротко ответил отец, и в его голосе прозвучало ровно столько холода, сколько требовалось, чтобы дать понять: тема закрыта.
Уилфорд, впрочем, не унимался, обращаясь напрямую ко мне с той же снисходительной улыбкой, которую я так хорошо помнил.
— Ну, юный наследник, надеюсь, за эти годы вы наконец нашли способ подружиться с фамильным клинком? Помнится, дела шли не блестяще.
Что-то кольнуло меня при этих словах — не столько сама насмешка, сколько то, с какой лёгкостью старая, давняя неудача продолжала жить в чужой памяти как курьёзный анекдот о неудачливом наследнике, хотя сам я давно прошёл через это и вышел на другую сторону.
— Прилично, — ответил я ровно, вежливо, но с той самой сухой, почти незаметной иронией, которую всё чаще замечал в собственных словах в последнее время, невольно позаимствовав слово у Гарета. — В отличие от некоторых манер, которым, видимо, требуется куда больше лет на совершенствование.
Уилфорд моргнул, явно не ожидав подобного ответа от восьмилетнего мальчика, а отец рядом издал короткий, придушенный звук, подозрительно похожий на сдерживаемый смех.
— Дерзкий, — заметил барон, впрочем, без прежней издёвки, скорее с проблеском невольного уважения. — Что ж. Посмотрим, обернётся ли эта дерзость чем-то полезным.
Он отошёл, оставив нас одних, и отец, дождавшись, пока барон скроется в толпе, взглянул на меня с непривычным, одобрительным прищуром.
— Не думал, что доживу до дня, когда ты поставишь Уилфорда на место столь элегантно, — заметил он тихо.
— Госпожа Ирис учила меня вежливости, — пожал я плечами. — Не учила молчать, когда вежливость становится оружием.
Само заседание совета длилось несколько часов — куда дольше, чем моё восьмилетнее тело готово было высидеть без изрядного усилия воли, — и большую часть времени сводилось к длинным, витиеватым речам лордов, каждый из которых, казалось, стремился произвести впечатление глубокой обеспокоенности, не беря на себя при этом никаких конкретных обязательств.
Королевский советник — сухопарый пожилой мужчина в тёмных придворных одеждах — зачитал официальный отчёт о деятельности Ордена Забвения: список разорённых поселений, пропавших без вести людей, свидетельств использования запрещённой магии. Список этот, зачитанный ровным, почти безучастным тоном, произвёл на меня куда более гнетущее впечатление, чем любая эмоциональная речь могла бы произвести.
— Необходимо объединённое командование, — настаивал один из лордов, чьё имя я не запомнил, — единая линия обороны вдоль всей северной границы, а не разрозненные усилия каждого дома по отдельности.
— Легко сказать, сидя в тёплом зале, — резко возразил другой, судя по гербу — представитель одного из самых северных, приграничных домов. — Мои земли уже потеряли три деревни. Пока вы спорите о командовании, мои люди продолжают исчезать.
Дискуссия быстро превратилась в череду взаимных обвинений и защитных реплик, и я, наблюдая за этим со стороны, впервые по-настоящему осознал то, о чём прежде читал лишь в теории на уроках мастера Освальда: политика редко бывает эффективной ровно в той мере, в какой она обременена личными интересами каждого отдельного участника.
Отец, в отличие от большинства, говорил мало — но каждое его слово звучало взвешенно, конкретно, без пустой риторики.
— Мой дом граничит с наиболее активными зонами появления Ордена, — сказал он, когда наконец получил слово. — Мы готовы делиться разведданными с любым домом, готовым делать то же самое взамен. Но раздельные, несогласованные действия только облегчат задачу врагу, который, судя по всему, прекрасно умеет пользоваться нашей разобщённостью.
Несколько лордов одобрительно закивали. Барон Уилфорд, сидевший чуть поодаль, смерил отца долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось нечто среднее между уважением и настороженностью.
К концу заседания было принято решение — куда более скромное, чем требовала серьёзность ситуации: обмен разведданными между северными домами, совместные патрули на наиболее уязвимых участках границы, и повторный совет весной, когда, как надеялись все присутствующие, ситуация прояснится настолько, чтобы принять более решительные меры.
— Разочарован? — спросил отец, когда мы наконец покинули зал, направляясь к отведённым нам покоям в одном из городских постоялых дворов.
— Немного, — признался я честно. — Ожидал большего. Более решительного.
— Политика редко бывает решительной, — сказал отец с усталой, немного циничной усмешкой. — Она бывает достаточной. Иногда этого хватает. Иногда — нет.
Мы шли молча какое-то время по узким, освещённым факелами улицам столицы, и я, разглядывая проплывающие мимо огни чужого, шумного города, вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не столько ребёнком, наблюдающим за миром взрослых со стороны, сколько кем-то, кому предстоит однажды занять место за этим самым столом переговоров, произнося собственные, взвешенные слова.
— Отец, — сказал я, нарушая молчание. — Спасибо, что взял меня с собой.
Он взглянул на меня удивлённо, будто не ожидал подобной благодарности за долгий, утомительный день бесплодных политических споров.
— Тебе действительно это нужно было увидеть, — сказал он просто. — Раньше или позже. Лучше раньше, пока цена ошибки ещё не так высока.
Я кивнул, чувствуя, как тяжесть этого дня медленно оседает внутри, смешиваясь с растущим, отчётливым пониманием: бремя, которое однажды ляжет на мои плечи, окажется вовсе не тем родом испытания, к которому меня готовили долгие годы тренировок с мечом.
Меч, судя по всему, был лишь малой частью того, что от меня в итоге потребуется.