Дом Гарлан прибыл в полдень — процессия из четырёх повозок и дюжины верховых, растянувшаяся по горной дороге длинной, пёстрой лентой, видной с крепостных стен ещё за полчаса до того, как первые всадники въехали в ворота.
Я стоял рядом с родителями на верхней ступени главного входа — так, как учила госпожа Ирис: спина прямая, руки спокойно сложены перед собой, взгляд приветливый, но не навязчивый. Леди Кассандра, уже вполне оправившаяся после родов, держала на руках закутанного в тёплые пелёнки Лоуэна, а лорд Эдвард стоял чуть впереди, в парадном камзоле, который я видел на нём едва ли второй раз в жизни.
Из первой повозки, ещё до того, как она полностью остановилась, выбрался высокий, статный мужчина с короткой чёрной бородой, тронутой сединой на висках, — лорд Гарлан, судя по гербу на его плаще: два скрещённых копья на фоне восходящего солнца. Следом появилась его жена — светловолосая женщина с надменной, но не лишённой теплоты осанкой, — а затем, помогая друг другу спуститься по узким ступенькам повозки, показались двое детей.
Девочка, чуть младше меня, в дорожном платье цвета спелой вишни, тут же принялась с любопытством оглядывать крепость, будто оценивая её на глаз. Мальчик, на вид ровесник, спрыгнул с последней ступеньки самостоятельно, не дожидаясь помощи, — и первым, ещё до формального представления, посмотрел прямо на меня с открытым, немного дерзким любопытством.
— Лорд Эдвард, — произнёс лорд Гарлан, склонив голову в поклоне ровно на ту глубину, что полагалась равному по положению. — Благодарю за гостеприимство. Дожди на перевалах задержали нас куда дольше, чем мы рассчитывали.
— Дом Морэн рад принять вас, — ответил отец с той же выверенной вежливостью. — Надеюсь, дорога не была слишком утомительной для детей.
— Едва ли, — усмехнулся лорд Гарлан, оглядываясь на своих отпрысков. — Хотя мой сын всю дорогу жаловался, что в горах скучно.
— Неправда, — тут же возразил мальчик, ничуть не смутившись присутствия взрослых. — Я жаловался, что медленно.
Лорд Гарлан беззлобно рассмеялся, и что-то в этом смехе неожиданно разрядило церемонную напряжённость первых минут встречи.
— Позвольте представить, — сказала леди Гарлан, положив руки на плечи обоих детей. — Наша дочь Элоиза. И сын Кайден.
Элоиза сделала лёгкий, безукоризненно отточенный реверанс — куда более отработанный, чем мой поклон, что я невольно отметил про себя с профессиональным интересом ученика госпожи Ирис. Кайден же просто кивнул — коротко, по-мальчишески, без всякой отработанной грации, но зато с искренним, ничем не сдерживаемым любопытством в глазах.
— А ты, значит, тот самый наследник без магии? — спросил он прямо, прежде чем кто-то из взрослых успел его одёрнуть.
По двору пробежал лёгкий, неловкий шумок. Леди Гарлан открыла было рот, явно готовясь отчитать сына за бестактность, но я, к собственному удивлению, опередил её.
— Тот самый, — сказал я спокойно. — Зато я мечник. Не очень хороший, но мечник.
Кайден на мгновение опешил от такого прямого, лишённого обиды ответа — а затем широко улыбнулся, будто именно эта честность и была тем, что он проверял.
— Уже лучше, чем магия, — заявил он с уверенностью, свойственной, видимо, всем детям знатных родов, которые никогда всерьёз не сомневались в собственной ценности. — Магам скучно. Они полдня сидят и читают книги про формулы. А мечники дерутся.
— Кайден, — с укором произнесла леди Гарлан.
— Что? Это же правда.
Лорд Гарлан обменялся с моим отцом коротким, понимающим взглядом взрослых, вынужденных мириться с прямолинейностью собственных детей, и разговор плавно перетёк в более формальное русло — обсуждение размещения гостей, предстоящего ужина, планов на следующие несколько дней визита.
Ужин в тот вечер прошёл куда оживлённее, чем обычные семейные трапезы в замке. Взрослые вели неспешную беседу о делах королевства — торговых путях, недавнем неурожае в южных землях, слухах о беспорядках где-то на дальней границе, — тщательно избегая, впрочем, всего, что госпожа Ирис назвала бы «излишне острыми темами» за столом.
— Слышал, у вас случилось происшествие с наследником этой весной, — заметил в какой-то момент лорд Гарлан, понизив голос настолько, чтобы, по всей видимости, я не расслышал — хотя расслышал прекрасно. — Мальчик убегал в горы?
— Дети иногда убегают, — уклончиво ответил лорд Эдвард, и что-то в его тоне ясно давало понять: развивать эту тему дальше не стоит.
Лорд Гарлан, впрочем, не стал настаивать — лишь понимающе кивнул и перевёл разговор на менее скользкую почву, поинтересовавшись успехами замка в подготовке к предстоящей зиме.
Я слушал вполуха, куда больше занятый Кайденом, сидевшим напротив меня за детским краем стола, — тот с воодушевлением рассказывал про недавнюю охоту, на которую его впервые взял отец, про то, как он якобы почти в одиночку выследил оленя (Элоиза, сидевшая рядом, тут же фыркнула, заметив, что егеря сделали всю работу), и про то, что через год ему обещали настоящий, не тренировочный меч.
— А у тебя какой стиль? — спросил он меня между делом, явно не придавая вопросу особого веса.
— Пути Морэн, — ответил я после короткой заминки. — Пока не очень получается.
— Почему?
Я пожал плечами, не готовый вдаваться в подробности перед едва знакомым мальчиком.
— Не подходит, наверное.
Кайден нахмурился, обдумывая мои слова с той серьёзностью, с какой дети иногда неожиданно рассуждают о вещах, которые взрослые считают слишком сложными для их понимания.
— Мой наставник говорит, что стиль либо подходит, либо его меняют, — сказал он наконец. — У нас в доме был воин, которому семейная форма никогда не давалась. Он в итоге придумал свою. Теперь он капитан отцовской стражи.
Что-то внутри меня дрогнуло от этих слов — не резко, не как открытие, а тихо, будто эхо чего-то, что я уже подозревал, но боялся признать вслух.
— И как он это сделал? — спросил я, стараясь звучать не слишком заинтересованно.
— Не знаю, — Кайден пожал плечами с детской беспечностью. — Наверное, просто перестал бояться, что получится плохо.
Он тут же переключился на другую тему — начал рассказывать про своего пса, оставшегося дома, — но я ещё долго обдумывал его случайно брошенные слова, вертя их так и этак, будто пытаясь найти в них скрытый подвох.
Перестал бояться, что получится плохо.
Звучало до нелепого просто. Слишком просто для того клубка страха, упрямства и незакрытой боли, что удерживал меня вдали от тренировочного двора вот уже больше месяца.
За два дня, что Дом Гарлан провёл в замке, мы с Кайденом успели облазить едва ли не половину крепости — от чердака над оружейной, где хранились старые, выцветшие знамёна прежних поколений Морэнов, до конюшен, где Кайден с видом знатока рассуждал о статях каждой лошади, явно повторяя услышанное от отцовских конюхов.
Элоиза держалась несколько в стороне — не из высокомерия, как мне поначалу показалось, а скорее из природной сдержанности, куда более близкой моему собственному характеру, чем открытая, почти шумная непосредственность её брата. Мы с ней почти не разговаривали напрямую, но пару раз, встретив её задумчивый взгляд за столом, я невольно ловил себя на мысли, что, возможно, узнаю в ней что-то смутно знакомое — то же самое ощущение внутренней дистанции от всех вокруг, которое я слишком хорошо знал по себе.
Впрочем, эта мысль так и осталась непроверенной догадкой. Я не решился заговорить с ней об этом, а она сама не стала откровенничать с почти незнакомым мальчиком.
В последний вечер перед отъездом, когда взрослые засиделись за поздним ужином, обсуждая какие-то дела, не предназначенные для детских ушей, мы с Кайденом выбрались на пустующий тренировочный двор — просто побродить, разглядывая звёзды сквозь редкие облака.
— Покажешь двор, где тренируешься? — спросил он, заметив пустующую стойку с деревянными мечами у стены.
Я замялся, но всё же подвёл его ближе. Кайден без спроса взял один из мечей, взвесил его в руке, сделал пробный взмах — неумело, но с явным удовольствием.
— А ты чего не тренируешься сейчас? — спросил он, заметив, видимо, что я сам не потянулся ни к одному из клинков.
— Не сейчас, — уклончиво ответил я. — Долгая история.
— Жаль, — просто сказал Кайден, возвращая меч на место. — Ты бы неплохим противником был, наверное. Может, в следующий раз, когда приедем, попробуем настоящий спарринг?
— Может быть, — сказал я, сам удивляясь, насколько неопределённо это прозвучало — не отказ и не согласие, а что-то зависшее посередине, будто я сам ещё не решил, готов ли пообещать хоть что-то.
Он не стал настаивать, просто пожал плечами с прежней детской беспечностью и предложил вместо этого посмотреть, кто дальше добросит камень со стены двора, — и следующие полчаса мы провели за этим совершенно бессмысленным, но неожиданно приятным занятием, забыв на время и о мечах, и о фамильных стилях, и обо всём остальном, что тяготило меня последние месяцы.
Дом Гарлан отбыл на следующее утро — так же пёстрой процессией повозок и всадников, как прибыл. Кайден на прощание крепко, по-мальчишески, пожал мне руку и повторил обещание насчёт спарринга в следующий приезд. Элоиза лишь коротко кивнула мне на прощание — сдержанно, но, как мне показалось, с оттенком настоящей теплоты за этой сдержанностью.
Той же ночью, когда крепость снова погрузилась в привычную тишину, а слова Кайдена — «перестал бояться, что получится плохо» — всё ещё крутились у меня в голове, отказываясь угомониться, я наконец заснул тяжёлым, беспокойным сном.
И увидел Руслана.
Прежде чем увидеть его, я увидел собственные руки.
Не маленькие, не детские — взрослые, с длинными пальцами, с едва заметным шрамом на костяшке указательного, оставшимся ещё с первого курса, когда я неудачно разбил стакан в общажной кухне. Я поднёс ладони к лицу, не веря собственным глазам, повернул их одну за другой, разглядывая так, будто видел впервые.
Моё тело. То самое, прежнее. Высокое, угловатое, девятнадцатилетнее.
Я стоял на знакомом подоконнике колледжа — том самом, у которого провёл столько перемен, — и за окном шёл тот же самый бесконечный осенний дождь, что и в день моей смерти. Всё было настолько реальным, настолько плотным и осязаемым, что на секунду меня охватила паника: где я? Что произошло? Неужели всё это — Лунный Пик, Артур, Гарет, треснувший деревянный меч — было лишь долгим, странным сном, а очнулся я только сейчас?
— Ты чего застыл? — раздался голос сбоку.
Я резко обернулся. Руслан сидел на подоконнике рядом, как ни в чём не бывало, жуя знакомую булочку, разделённую пополам, — именно такую, какими мы делились сотни раз в прежней жизни.
— Руслан?.. — я не узнал собственный голос: он звучал так, каким и должен был звучать, — моим настоящим, взрослым тембром, от которого я успел отвыкнуть за пять с половиной лет чужого, детского тела.
— А кто же ещё, — он протянул мне вторую половину булочки. — Ты чего смотришь на меня, как будто десять лет не виделись?
Я машинально взял булочку, но не откусил — просто держал её, разглядывая собственные пальцы, всё ещё не веря до конца, что это не морок, не игра уставшего сознания.
— Где мы? — спросил я тихо.
— В колледже, — Руслан пожал плечами с таким видом, будто вопрос был до нелепого очевиден. — Ты сегодня какой-то странный.
Я огляделся — знакомые стены, знакомый гул голосов из коридора, знакомый запах мокрых курток и растворимого кофе из автомата. Всё было настолько правильным, настолько на своих местах, что где-то на периферии сознания шевельнулась мысль: это неправильно. Это слишком хорошо, чтобы быть настоящим.
«Это сон», — понял я наконец, и вместе с этим пониманием пришло странное, горько-сладкое облегчение.
Я не стал произносить это вслух. Вместо этого просто сел рядом, впервые за долгое время ощущая под собой знакомую высоту собственного взрослого роста, и откусил от булочки — на вкус она оказалась именно такой, какой я её помнил.
— Расскажи, что у тебя происходит, — сказал Руслан, толкнув меня плечом. — Не ври, что всё нормально. Я же вижу.
Я долго молчал, подбирая слова — не потому что не знал, с чего начать, а потому что впервые за всё это время у меня появился кто-то, кому можно было рассказать всё как есть, без утайки, без необходимости выглядеть взрослее или сдержаннее, чем позволяли обстоятельства.
— Я не там, где ты думаешь, — сказал я наконец. — Меня зовут теперь не так. У меня новая семья. Новое тело — маленькое, чужое. Учусь драться мечом, который мне не подходит. Полгода пытался — ничего не вышло.
Руслан слушал внимательно, не перебивая, — так, как умел слушать всегда, когда разговор действительно того стоил.
— И бросил? — спросил он, когда я закончил.
— Не бросил. Просто перестал пытаться.
— Это одно и то же, — заметил он без осуждения, просто констатируя факт.
— Не совсем, — возразил я. — Мне дали передышку. Учу теперь другое — грамоту, манеры. Получается легко. Слишком легко.
— И что тебя в этом не устраивает?
Я задумался, глядя на дождь за окном.
— То, что лёгкое никогда не было моим, — сказал я наконец. — Понимаешь? Оценки, которые я вытягивал через силу последний год, — вот это было моё. А форма меча, которая должна была стать моей по праву рождения... она мне не досталась. И я не знаю, хочу ли я вообще драться за то, что должно было прийти само, но не пришло.
Руслан долго молчал, дожёвывая свою половину булочки, а потом произнёс то, чего я никак не ожидал услышать именно от него — легкомысленного, вечно спорящего с преподавателями просто ради удовольствия от спора.
— Помнишь, как мы с тобой пытались построить скворечник на трудовом в девятом классе?
Я невольно улыбнулся этому неожиданному воспоминанию.
— Помню. Ты сколотил стены раньше основания. Всё развалилось.
— Именно, — Руслан поднял палец, будто подчёркивая важность момента. — Учитель труда тогда сказал одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь, хотя тогда просто злился, что придётся переделывать. Сначала фундамент. Потом дом. И только потом — стены. Не наоборот.
— При чём тут это?
— При том, что ты, кажется, пытаешься построить стены раньше, чем у тебя вообще появился дом, — сказал Руслан серьёзнее, чем говорил прежде за весь разговор. — Стиль, форма, победа над каким-то мечом — это стены. Это то, что видно снаружи, чем можно похвастаться. Но ты ведь даже не разобрался, что там у тебя с фундаментом. С тем, на чём вообще должен стоять дом.
— И что, по-твоему, фундамент? — спросил я тихо, уже подозревая ответ и страшась его услышать.
Руслан посмотрел на меня — прямо, без насмешки, тем самым взглядом, каким смотрел всегда, когда действительно хотел, чтобы я услышал его правильно.
— Ты сам знаешь, — сказал он просто. — Не я тебе должен это говорить.
Дождь за окном стал вдруг громче, а очертания подоконника, коридора, самого Руслана начали медленно расплываться — так, как всегда случается на границе пробуждения.
— Подожди, — попытался сказать я, чувствуя, как знакомая паника подкатывает к горлу. — Я не хочу ещё уходить.
Но Руслан уже улыбался тем прощальным образом, каким люди улыбаются во снах, зная, что сон подходит к концу.
— Сначала фундамент, профессор, — донеслось до меня уже сквозь расплывающуюся картинку. — Остальное подождёт.
Я проснулся в темноте своей комнаты — снова в маленьком, детском теле, с колотящимся сердцем и мокрыми от слёз глазами, которые не помнил, когда успел закрыть во сне. За окном светила одна из двух лун — большая, желтоватая, до сих пор так похожая на ту единственную, что светила когда-то над мокрым асфальтом прежнего мира.
Я долго лежал без сна, глядя в потолок, снова и снова прокручивая в голове слова Руслана. Стены раньше фундамента. Форма Дома Морэн, тренировки, обещание Кайдена насчёт спарринга — всё это были стены. Всё это было тем, что можно потрогать, чем можно измерить успех или неудачу.
А фундамент — тот, о котором Руслан не захотел сказать вслух, заставив меня додуматься самому, — лежал глубже. В том, что я по-прежнему не мог назвать леди Кассандру матерью. В том, что я так и не простил ни этому миру, ни самому себе тот перекрёсток, тот дождь, тот единственный несделанный вовремя шаг.
Пока этот фундамент оставался не заложенным, ни один дом, каким бы крепким я его ни строил, не смог бы устоять по-настоящему.
Я понимал это теперь. Понимать и быть готовым — оказалось, впрочем, вещами совершенно разными.