Два года пролетели быстрее, чем я мог себе представить в тот далёкий, тревожный день, когда впервые переступил порог Марлоу-Холла — худым, разбитым после унизительного провала на экзамене двенадцатилетним мальчиком, отчаянно нуждавшимся в чём-то, чему я тогда даже не мог подобрать точного названия.
Теперь, стоя посреди знакомого тренировочного двора в свои почти четырнадцать лет, я с трудом узнавал в отражении оконного стекла того прежнего, потерянного себя.
— Собираешься? — спросил дед, застав меня за упаковкой немногочисленных пожитков в дорожный сундук.
— Почти закончил, — ответил я, аккуратно укладывая на самое дно потрёпанный дневник учителя Гарета — верного спутника, сопровождавшего меня через каждый день этих двух лет упорного, кропотливого труда.
Дед прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и долго молча наблюдал за моими сборами с тем задумчивым, чуть ностальгическим выражением, которое я научился распознавать за эти годы как редкое проявление его собственной, тщательно скрываемой сентиментальности.
— Не думал, что буду скучать по постоянному стуку деревянных мечей на рассвете, — признался он наконец с невесёлой усмешкой. — А вот поди ж ты.
Прощание с малочисленным, но давно ставшим родным штатом Марлоу-Холла оказалось куда тяжелее, чем я готовился встретить.
Гретта, вопреки обычной суровости, крепко обняла меня прямо на кухне, всучив в дорогу увесистый свёрток с домашней выпечкой.
— Не вздумай отощать снова к следующему визиту, — велела она, шмыгнув носом и торопливо отворачиваясь, будто устыдившись собственной несдержанности.
Джориан, прощаясь, торжественно вручил мне маленький, грубо вырезанный из дерева амулет в форме конской подковы.
— На удачу, — пояснил он с кривой, но искренней усмешкой. — И на память о том великолепном заплыве в корыто, разумеется.
— Буду хранить как самую драгоценную реликвию, — рассмеялся я, пряча амулет в карман.
Осрик, прощаясь последним, пожал мне руку с непривычной для него теплотой во взгляде.
— Служите дому достойно, юный лорд, — сказал он тихо. — И помните — даже самый тяжёлый путь становится легче, если верить, что он ведёт куда-то не случайно.
— Постараюсь помнить, — сказал я, тронутый этим прощальным, почти философским напутствием бывшего военного капеллана.
Дед провожал меня лично до самой границы своих владений — как и два года назад мой собственный отец провожал меня в противоположном направлении, — и всю дорогу мы ехали в непривычной, но отнюдь не тягостной тишине, каждый погружённый в собственные мысли о минувших двух годах.
— Ты изменился, — сказал он наконец, когда до условленного места встречи с эскортом, высланным навстречу отцом, оставалось не больше получаса пути. — Не только телом, хотя и в этом заметен немалый прогресс. Изменился внутри. Стал увереннее. Спокойнее в своей собственной шкуре, если можно так выразиться.
— Спасибо вам, — искренне сказал я. — За всё. За терпение. За честность, даже когда она была болезненной. За… — я замялся, подбирая слова, — за то, что позволили мне найти собственный путь, вместо того чтобы навязать готовый.
Дед долго молчал, и в глазах его, устремлённых на меня, читалось нечто такое глубокое, такое давно и тщательно спрятанное, что у меня невольно перехватило дыхание.
— Я подвёл твою мать когда-то, — сказал он тихо. — Не смог дать ей то же самое, что дал тебе. Пусть то, чему я научил тебя за эти два года, послужит хотя бы частичным искуплением этой давней, непростительной ошибки.
— Она простила вас, — тихо сказал я. — Может, не сразу. Но простила.
— Знаю, — кивнул дед с невесёлой, но благодарной улыбкой. — Твоя мать всегда была куда великодушнее, чем я того заслуживал.
Мы уже почти достигли условленного места встречи, когда позади, со стороны Марлоу-Холла, послышался стремительно приближающийся стук копыт — одинокий, взмыленный всадник, гнавший коня явно из последних сил.
Гонец, поравнявшись с нами, спешился настолько резко, что едва удержался на ногах, и, тяжело дыша, протянул деду запечатанное письмо с гербом, который я узнал мгновенно даже издалека, — герб короны.
— Срочное послание, милорд, — выдохнул гонец. — Из Лунного Пика. Гарнизонный гонец не решился доверить его обычной почте.
Дед быстро сломал печать, разворачивая письмо, — и я, наблюдая за тем, как менялось его лицо по мере чтения, почувствовал, как внутри стремительно нарастает знакомая, ледяная тревога.
— Что там? — спросил я, не в силах больше сдерживать нетерпение.
Дед медленно поднял на меня взгляд — тяжёлый, мрачный, лишённый всякой прежней теплоты недавнего прощания.
— Орден Забвения, — сказал он глухо. — Крупный отряд замечен в двух днях пути от Лунного Пика. Куда крупнее всех предыдущих вылазок за последние два года. Твой отец лично возглавил оборону, но пишет, что нуждается в каждом опытном мече, который только можно собрать.
Сердце моё пропустило удар.
— Мне нужно немедленно возвращаться, — сказал я, уже разворачивая коня в сторону дома.
— Разумеется, — коротко подтвердил дед, и в голосе его прозвучала та же холодная, собранная решимость, что и в день моего первого приезда в Марлоу-Холл. — Я еду с тобой. Два года назад я обещал твоему отцу подготовить тебя к встрече с миром, который не станет с тобой церемониться. Похоже, этот момент настал куда раньше, чем любой из нас рассчитывал.
Мы гнали лошадей во весь опор всю оставшуюся дорогу, эскорт отца, встретивший нас на условленном месте, присоединился к стремительной скачке без единого лишнего вопроса, — и я, вцепившись в поводья, чувствовал, как два года кропотливого, изматывающего труда, два года падений, ушибов, медленно обретаемой уверенности в собственном, пока ещё незавершённом пути, сжимаются в единственную, острую, всепоглощающую мысль.
Дом. Семья. Отец, в одиночку возглавивший оборону против угрозы, куда более серьёзной, чем всё, с чем Лунный Пик сталкивался прежде.
«Быстрый шаг, — подумал я, крепче сжимая поводья, чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо. — Если бы я только успел освоить его по-настоящему за эти два года…»
Но сожалеть о нехватке времени было уже поздно. Оставалось лишь мчаться вперёд — навстречу неизвестности, навстречу тому, что, я чувствовал всем своим существом, станет куда более серьёзным испытанием, чем любая тренировка, любой экзамен, любое унижение, пережитое мною за все четырнадцать лет этой странной, дважды прожитой жизни.
Марлоу-Холл, два года терпеливого, преображающего труда, остались позади.
Впереди — Лунный Пик. И, быть может, самая тяжёлая битва из всех, с которыми мне доводилось сталкиваться прежде.