Три года — это много, если считать снегами, которые успели лечь и растаять за окном. И совсем ничего, если считать тем, сколько раз я за это время напомнил себе, что не отсюда.
Меня назвали Артуром.
Я узнал об этом не сразу — сначала было просто звучание, которое повторялось чаще других: тёплое, произносимое с улыбкой, иногда — со строгостью, если я лез руками в камин или пытался съесть уголь просто из любопытства нового тела. Потом звучание превратилось в имя. Моё новое имя.
Я возненавидел его в первую же секунду, когда понял, что оно моё.
Не потому что оно звучало плохо. Потому что оно звучало почти как моё настоящее — Артём — ровно настолько похоже, чтобы каждый раз, когда его произносили, что-то внутри меня спотыкалось. Будто мир издевался, подсовывая мне вместо старой жизни её плохую копию.
— Артур, не трогай.
Леди Кассандра — так звали женщину, которую все вокруг называли моей матерью, — мягко отвела мою руку от подсвечника. Я насупился и отвернулся.
Я никогда не называл её мамой. Даже мысленно. Про себя — только «она». Или «леди Кассандра», если хотелось быть особенно холодным.
Это было единственное, что оставалось полностью моим. Единственная граница, которую я мог провести сам.
— Опять дуешься, — она присела рядом, не пытаясь заставить меня посмотреть на неё. — Целый день сегодня.
Я молчал. Три года — достаточно, чтобы научиться говорить, но не настолько, чтобы говорить свободно. Слова этого мира давались легко — язык усваивался телом быстрее, чем я успевал это осознать, будто был встроен куда-то глубже сознания. Но были вещи, которые я нарочно не произносил. «Мама» — одна из них.
— Хочешь, покажу что-то? — она протянула руку.
Я посмотрел на неё исподлобья. Внутри что-то дрогнуло — привычно, неприятно, будто я делал что-то запретное каждый раз, когда позволял себе заинтересоваться. Но я всё равно подал ей ладонь.
Мы вышли на балкон. Снаружи было холодно — по-настоящему холодно, не как осенний питерский дождь, а сухим, колючим морозом северных гор. Лунный Пик стоял на самом краю хребта, и с балкона был виден весь склон, уходящий вниз, к тёмной кромке леса.
— Смотри, — она указала на небо.
Я поднял голову.
Два месяца назад я бы, наверное, впечатлился. Сейчас — только зафиксировал факт: две луны. Одна крупная, желтоватая, знакомая по прежней жизни почти до боли. Вторая — меньше, с голубоватым отливом, повисшая чуть в стороне, будто заблудившаяся сестра первой.
— Красиво, — сказал я вслух. Ровно настолько, чтобы не показаться грубым.
Внутри я думал другое.
«Это не моё небо».
Леди Кассандра посмотрела на меня — чуть дольше, чем обычно. Иногда мне казалось, что она видит куда больше, чем должна бы видеть в трёхлетнем ребёнке.
— Ты иногда смотришь так, будто ищешь что-то, чего здесь нет, — сказала она тихо.
Я не ответил.
Она не настаивала. Просто продолжала смотреть на две луны вместе со мной, и молчание между нами не было неловким. Оно было привычным. Я давно понял: она не пыталась влезть туда, куда я её не пускал. Просто оставалась рядом — на случай, если я всё-таки захочу впустить.
Это злило меня больше, чем если бы она давила.
Вечером, как обычно, я сидел у окна своей комнаты и разговаривал сам с собой — привычка, перекочевавшая из прошлой жизни почти без изменений. Разве что раньше я делал это, потому что был один. Теперь — потому что был единственным, кто помнил, кем я был.
— Дождь сегодня не идёт, — прошептал я, глядя на звёзды. — Тебе бы не понравилось. Ты любила дождь только из окна.
Лиза не могла меня слышать. Я это знал. Но продолжал разговаривать — с ней, с Русланом, иногда с отцом, — потому что если я перестану, то, что осталось от них внутри меня, начнёт стираться. А я не был готов позволить этому случиться.
Каждый вечер, перед сном, я мысленно проговаривал одно и то же: имена. Мама. Отец. Лиза. Руслан. По порядку, без пропусков, будто ритуал, который не давал им окончательно исчезнуть.
В ту ночь, дойдя до третьего имени, я вдруг понял, что не могу вспомнить, во что была одета Лиза в день своего рождения полгода назад. Деталь показалась незначительной. Но паника, которая поднялась следом, была абсолютно настоящей.
Я не спал почти до рассвета, пытаясь восстановить в памяти цвет платья.
Так и не вспомнил.
Утром за завтраком я был особенно молчалив. Лорд Эдвард — тот, кого называли моим отцом, — не был человеком, склонным к долгим разговорам за столом, но даже он заметил.
— Не голоден?
— Голоден, — соврал я и заставил себя доесть.
Он не стал допытываться. Иногда мне казалось, что именно поэтому с ним было проще, чем с леди Кассандрой: он не пытался достучаться, только наблюдал. От него всегда пахло сталью и кожей ремней — даже за завтраком, даже дома. Я давно заметил: даже слуги в замке слегка выпрямлялись, когда он проходил мимо. Не от страха. От уважения, которое отдаётся только тому, кто действительно умеет держать в руках оружие.
После завтрака он неожиданно остался за столом.
— Через месяц тебе исполнится четыре, — сказал он, не глядя на меня, разглядывая что-то за окном. — По традициям рода в этом возрасте мы впервые проверяем ребёнка на дар.
— Дар?
— Магию.
Он произнёс это так буднично, будто говорил о погоде. Я застыл с ложкой на полпути ко рту.
— Если дар есть — жизнь пойдёт одним путём, — продолжил он. — Если нет — другим. Ни один вариант не хуже другого. Но знать нужно заранее.
Он наконец посмотрел на меня.
— Ты боишься?
— Нет, — сказал я. Снова соврал.
Он кивнул, будто ответ его устроил, хотя что-то в его взгляде подсказывало: не устроил вовсе.
Через месяц меня привели в круглый зал в восточном крыле замка. Стены были испещрены выцветшими символами, а в центре стоял постамент с плоским тёмным камнем, в котором слабо мерцали прожилки — будто внутри застыла звёздная пыль.
Старик в сером балахоне — тот самый лекарь, о котором говорили в ночь моего рождения, — подозвал меня ближе.
— Положи руку, дитя.
Я посмотрел на леди Кассандру. Она стояла у стены, стиснув руки. Лорд Эдвард стоял рядом с ней — неподвижно, как всегда, но его пальцы были едва заметно сжаты в кулак.
Я положил ладонь на камень.
Он оказался тёплым. Прожилки внутри него вспыхнули, побежали к центру — и тут же начали гаснуть, будто камень наткнулся на стену и отступил.
Старик нахмурился. Попробовал ещё раз — попросил меня передвинуть руку, надавить сильнее. Камень отзывался — слабо, неохотно, — но узор так и не сложился ни в один из знакомых ему рисунков.
— Мана есть, — сказал он наконец, разгибая спину. — Причём немало. Больше, чем я ожидал бы в этом возрасте.
— Но? — леди Кассандра не выдержала первой.
— Но она... не подходит, — старик подбирал слова с явным трудом. — Обычно дар ложится на один из известных потоков — огонь, воду, разум, жизнь. У мальчика поток есть, сила есть, а формы для неё нет ни одной подходящей. Как вода, которая отказывается течь ни в одно русло.
Он посмотрел на меня почти виновато.
— Заклинания ему будут даваться тяжело. Может быть, вообще не дадутся.
В зале стало тихо. Я ждал, что почувствую разочарование — и удивился, не найдя его в себе. Мне никогда не хотелось быть волшебником из книжки. Это не было моей мечтой — ни в этой жизни, ни в прошлой.
Леди Кассандра быстро взяла себя в руки — я видел, как она заставила лицо снова стать спокойным, ради меня.
— Это ничего не значит, — сказала она твёрдо. — Множество достойных людей рождались без дара к заклинаниям.
Лорд Эдвард молчал дольше обычного. Потом вдруг опустился на одно колено — так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, — и внимательно посмотрел на меня.
— Дай руку.
Я подал ему ладонь, не понимая, зачем. Он не сжал её и не отпустил сразу, как ожидал я. Вместо этого его пальцы на секунду легли на моё запястье — там, где бьётся пульс, — и что-то в его лице едва заметно изменилось.
— Сильный, — сказал он тихо, скорее себе, чем нам. — Для магии — бесполезно. Но не для всего.
— Что ты имеешь в виду? — леди Кассандра нахмурилась.
Он не ответил ей. Вместо этого поднялся и коротко произнёс:
— Идём.
Тренировочный двор был пуст в этот час — только ветер гонял по камням прошлогодние листья. Лорд Эдвард снял со стойки у стены два деревянных меча — один взрослый, другой явно детский, специально уменьшенный.
Он протянул мне маленький.
— Держи вот так.
Я взял меч обеими руками, неловко, как держал бы палку.
— Нет, — он присел рядом и сам поправил мои пальцы на рукояти, одно за другим. — Вот так. Кисть свободна. Плечи — нет.
Я повторил стойку. Что-то внутри — не в голове, а глубже, в самих мышцах, — вдруг отозвалось узнаванием, будто тело вспомнило то, чего я никогда в жизни не делал.
— Теперь ударь. Сюда, — он подставил ладонь в перчатке.
Я ударил.
Не сильно — мне было всего четыре года, и рука дрожала от одного веса деревянного клинка. Но лорд Эдвард вдруг замер, глядя не на удар, а на то, как я вернул меч в стойку сразу после — само собой, без подсказки.
— Ещё раз, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое.
Я ударил снова. И снова автоматически вернулся в защиту.
Он выпрямился и долго молчал, глядя на меня сверху вниз.
— За всю мою жизнь я видел троих детей, которые делали это инстинктивно в первый же раз, — сказал он наконец. — Двое из них сейчас — лучшие мечники королевства.
Он забрал у меня деревянный клинок — аккуратно, почти бережно — и впервые за всё время, что я его знал, на его лице появилось что-то похожее на настоящую, не сдержанную улыбку.
— Магия смотрит внутрь человека и решает сама, — сказал он. — Меч слушается того, кто его берёт.
Он положил руку мне на плечо — тяжело, твёрдо, совсем не так, как касалась меня леди Кассандра.
— Значит, будешь мечником.
Я посмотрел на деревянный клинок в его руках и почувствовал что-то, чего не позволял себе чувствовать три года подряд. Не тоску. Не отрицание.
Что-то, похожее на предвкушение.
И это напугало меня больше, чем всё, что случилось со мной в этом мире до сих пор.