Дорога до Марлоу-Холл заняла девять дней — короче, чем путь до столицы, но куда более утомительная из-за смены ландшафта: горы Лунного Пика постепенно уступали место холмистым, поросшим редким лесом равнинам, а затем, ближе к концу пути, — открытым, продуваемым ветром степям, где, по словам сопровождавшего меня эскорта, некогда проходили древние военные тракты, использовавшиеся ещё во времена молодости самого деда.
— Лорд Гидеон служил в этих краях большую часть жизни, — рассказывал по пути один из сопровождавших меня всадников, пожилой ветеран по имени Бранн, судя по выправке, немало повидавший вместе с самим дедом. — Здесь он и осел после отставки. Земли достались ему за выдающуюся службу короне.
— Каким он был? На службе? — спросил я с любопытством.
Бранн задумался, явно подбирая слова.
— Требовательным, — сказал он наконец. — К себе больше, чем к другим, хотя со стороны редко скажешь такое. Но люди, служившие под его началом, доверяли ему безоговорочно. Такое доверие не купишь мягкостью.
Слова эти застряли во мне занозой предвкушения — я и раньше знал деда как прямолинейного, резкого в суждениях человека по немногим встречам прежних лет, но теперь мне предстояло узнать его куда ближе, в его собственных владениях, под его непосредственным наставничеством.
Марлоу-Холл оказался куда скромнее и суровее на вид, чем поместье Гарланов, — приземистое, крепкое каменное здание, окружённое не декоративными садами, а тренировочными полигонами, конюшнями и хозяйственными постройками, явно приспособленными для практической, а не показной жизни.
Дед встречал меня лично у ворот — высокий, прямой, несмотря на возраст, опираясь на неизменную трость скорее по привычке, чем по необходимости, судя по тому, с какой лёгкостью он преодолел несколько ступеней навстречу прибывающей повозке.
— Наконец-то, — произнёс он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим, придирчивым взглядом с ног до головы. — Худой. Слабоват в плечах для двенадцати лет. Ничего, исправим.
— Рад видеть вас, дедушка, — сказал я, стараясь звучать вежливо, несмотря на несколько обескураживающее начало разговора.
— Оставь любезности для двора, — отрезал он. — Здесь они тебе не понадобятся. Здесь понадобится дисциплина.
Он развернулся, направляясь обратно в дом, явно ожидая, что я последую за ним без дальнейших церемоний.
— Комнату покажут слуги, — бросил он через плечо. — Тренировки начинаются завтра на рассвете. Не опаздывай — я не намерен ждать даже родного внука.
Ужин в тот вечер прошёл в непривычной, почти военной тишине — дед ел быстро, без лишних разговоров, а на мои осторожные попытки завести беседу отвечал короткими, исчерпывающими фразами, явно не расположенный к светской болтовне.
— Твой отец пишет, что форма Морэн тебе не подходит, — сказал он наконец, откладывая приборы. — Это правда?
— Правда, — признал я. — Четыре года пытался. Ничего не вышло.
— Хорошо, — неожиданно сказал дед.
— Хорошо? — переспросил я, не ожидав подобной реакции.
— Значит, не будем тратить время на то, что заведомо не сработает, — пояснил он резко. — Начнём с основ. Настоящих основ, а не заученных форм, унаследованных от предков, которые, возможно, никогда не подходили тебе с самого начала. Завтра увидишь, что я имею в виду.
Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен, и, уже направляясь к выходу, добавил, не оборачиваясь:
— Спи как следует. Завтрашний день будет тяжёлым.
Тем временем, в кабинете лорда Гидеона
Оставшись один, старик тяжело опустился в кресло у камина, отставив в сторону трость, которая на людях всегда служила ему больше показателем достоинства, нежели реальной опорой, но сейчас, в одиночестве, он позволил себе опереться на неё по-настоящему, чувствуя, как многолетняя усталость проступает в костях сильнее обычного.
В дверь тихо постучали — вошёл управляющий поместья, немолодой, преданный слуга по имени Осрик, служивший лорду Гидеону ещё с военных времён.
— Мальчик прибыл благополучно, милорд? — спросил он.
— Благополучно, — коротко подтвердил лорд Гидеон. — Худой. Слишком много времени провёл за письменными столами вместо тренировочных дворов, судя по виду.
— Будете с ним суровы?
— Придётся, — вздохнул старик, впервые за весь вечер позволив себе выглядеть настолько усталым, насколько действительно себя чувствовал. — Мальчику нужна дисциплина, а не жалость. Жалостью я бы его не спас, если ему вновь придётся столкнуться с чем-то похожим на прошлогоднее нападение лазутчиков у стен его собственного дома.
— Кассандра будет писать, беспокоиться, — заметил Осрик осторожно.
— Знаю, — лорд Гидеон устало потёр переносицу. — И я буду отвечать ей, что с мальчиком всё в порядке, хотя внутри сам не до конца уверен в этом. Ты бы видел его глаза, Осрик, когда я встречал его у ворот. Он выглядел... не так, как должен выглядеть двенадцатилетний ребёнок. Слишком много всего пережил слишком рано.
— Тогда почему сурово, милорд? Если вы так переживаете за него?
Лорд Гидеон долго молчал, глядя в огонь камина.
— Потому что мир снаружи не станет с ним церемониться, — сказал он наконец тихо, почти самому себе. — Орден Забвения не пощадит его за красивые глаза и трудное детство. Единственное, что я реально могу ему дать, — не утешение, которого и без меня в его жизни было достаточно от матери и отца, а настоящую, суровую подготовку, способную сохранить ему жизнь, когда придёт время.
— Мудрое решение, милорд, — склонил голову Осрик.
— Не мудрое, — поправил его старик с невесёлой усмешкой. — Просто единственное, что я умею предложить внуку, которого, видят боги, люблю куда сильнее, чем когда-либо позволяю ему увидеть.
Он тяжело поднялся с кресла, направляясь к окну, откуда виднелась крыша гостевого крыла, где, как он знал, уже устраивался на ночь его внук, — и долго стоял там в тишине, прежде чем наконец отправиться спать самому, унося с собой невысказанное, тщательно спрятанное беспокойство, которое не позволял себе показать никому, включая самого мальчика, ради которого оно, собственно, и существовало.
Наутро, едва рассвело, я вышел на тренировочный двор Марлоу-Холла — обширную, утоптанную площадку, куда более просторную, чем двор Лунного Пика, — и обнаружил деда уже там, разминающего плечи с неожиданной для его возраста гибкостью.
— Не опоздал, — заметил он одобрительно, хотя в голосе не было и намёка на прежнюю теплоту вчерашнего вечера. — Хорошее начало. Посмотрим, сохранится ли эта пунктуальность после недели настоящих нагрузок.
— Постараюсь не разочаровать, — сказал я, стараясь звучать увереннее, чем ощущал себя внутри.
— Не старайся не разочаровать меня, — резко поправил дед. — Старайся не разочаровать себя самого. Моё мнение о тебе — не то, ради чего стоит тратить силы. А теперь, — он поднял с земли простую деревянную палку, ничем не напоминавшую тренировочный меч, — забудь всё, чему тебя учили прежде. Мы начинаем заново. С самого начала.
Я взял протянутую палку, чувствуя странную смесь тревоги и решимости, — и, глядя в суровое, непроницаемое лицо деда, даже не подозревал, насколько глубокая, тщательно скрываемая забота на самом деле стояла за каждым его резким, требовательным словом.