Тем временем, в кабинете лорда Гидеона
Старик стоял у окна, сцепив руки за спиной, наблюдая, как внизу, во дворе, его внук в сотый раз повторял одну и ту же связку — короткий, резкий выпад и мгновенный уход обратно в защитную стойку, снова и снова, пока пот не начал заметно темнить ткань рубашки на спине мальчика.
В дверь тихо постучали.
— Войдите, — не оборачиваясь, произнёс лорд Гидеон.
Осрик вошёл с подносом, на котором дымилась чашка травяного взвара, — привычный вечерний ритуал, повторявшийся уже который год.
— Он сегодня особенно усерден, милорд, — заметил Осрик, ставя поднос на край стола и присоединяясь к хозяину у окна.
— Всегда усерден, — коротко отозвался лорд Гидеон, не отрывая взгляда от фигуры внука во дворе. — Скажи мне честно, Осрик. Что думаешь о его стойке?
Управляющий на мгновение прищурился, разглядывая Артура внизу с той же профессиональной внимательностью, с какой сам лорд Гидеон когда-то оценивал новобранцев.
— Если говорить честно, милорд… — он выдержал короткую паузу, явно подбирая слова осторожнее обычного, — она не идеальна. Слишком завязана на резком ударе с немедленным отходом обратно в защиту. Мечник даже начального уровня, заметив этот паттерн, сможет превратить его в угрозу для самого юного лорда. Что уж говорить о противнике среднего уровня подготовки.
Лорд Гидеон медленно кивнул, губы его чуть сжались в мрачную, признающую правоту линию.
— Мы что-то упускаем, — согласился он тихо. — Знаю. Чувствую это каждый раз, наблюдая за ним. — Он выдержал паузу, прежде чем добавить: — Но тренировки не бессмысленны, Осрик. Если он доведёт этот стиль до завершения, если сумеет закрыть эту брешь собственным пониманием, а не чужим готовым решением, — то, что рождается сейчас, однажды станет по-настоящему грозным оружием. Просто путь этот дольше, чем я бы хотел для него.
Он отвернулся наконец от окна, тяжело опускаясь в кресло у камина, и жестом пригласил Осрика присесть напротив — редкий, но не беспрецедентный жест для их долгих, привычных вечерних бесед.
— Слушай, — произнёс лорд Гидеон после недолгого молчания, — считаешь ли ты, что мир несправедлив?
Осрик приподнял бровь, удивлённый неожиданным поворотом разговора.
— Почему вы задаёте такой вопрос, милорд?
Лорд Гидеон снова взглянул в сторону окна, туда, где во дворе продолжал заниматься его внук, не подозревающий о разговоре, происходящем над его головой.
— У мальца огромное количество маны, — начал он медленно, будто рассуждая вслух больше для себя самого, чем для собеседника. — Хорошая семья. Стиль дома, унаследованный от восьми поколений предков. Но вот незадача — колдовать он не может, потому что его мана не ложится ни в одну известную магию. Стиль дома он тоже не может освоить, потому что тело того не желает принимать. Приходится ему создавать собственный путь, учась на ошибках предшественников, без готовой карты, без гарантии успеха. А в довесок ко всему этому — он старший сын дома, и на нём лежит ответственность, которую многие взрослые несут с трудом.
Он тяжело вздохнул, устало потерев переносицу.
— По мне, так это всё довольно несправедливо.
Осрик долго молчал, разглядывая хозяина с тем спокойным, задумчивым выражением, которое лорд Гидеон помнил ещё с давних времён их совместной службы.
— На всё воля Божья, милорд, — сказал он наконец тихо, почти буднично.
Лорд Гидеон моргнул, а затем невольно фыркнул — коротко, но искренне, впервые за весь разговор позволив себе подобие смеха.
— А точно, — сказал он, качая головой с невесёлой усмешкой. — Ты же священником был. Совсем забыл за эти годы.
Я, разумеется, не подозревал ни о чём из этого разговора, продолжая внизу, во дворе, изнурительно повторять одну и ту же связку — выпад, уход, выпад, уход, — пока плечи не заныли от усталости куда сильнее обычного.
Дед появился во дворе спустя примерно четверть часа — без прежней сдержанности, с деревянным мечом в руке и странным, задумчивым выражением на лице, которого я прежде за ним не замечал.
— Хочу проверить кое-что, — сказал он, вставая напротив меня в боевую стойку. — Атакуй меня. Той самой связкой, которую только что отрабатывал.
Я послушно бросился вперёд — резкий выпад, короткий, экономный удар, — а затем, как учило меня собственное тело все эти недели, мгновенно попытался уйти обратно в защиту.
Дед не позволил.
Его клинок скользнул вслед за моим отступлением с обманчивой лёгкостью, застав меня врасплох в тот самый краткий, уязвимый миг перехода от атаки к защите, — тупое дерево коснулось моего плеча прежде, чем я успел полностью восстановить равновесие.
Я замер, тяжело дыша, не сразу осознав произошедшее.
— Ты это видел? — спросил дед, отступая на шаг.
— Что именно? — переспросил я растерянно.
— Момент между твоим ударом и твоим уходом, — пояснил он терпеливо. — Секунду, может, две, не больше. Но опытный противник использует именно эту секунду, чтобы наказать тебя за собственную, пусть и обоснованную, привычку бить и сразу отступать.
Внутри меня похолодело — не от испуга, а от узнавания собственной, глубоко укоренившейся слабости, которую я до этого момента даже не осознавал как слабость, считая своим главным, надёжным преимуществом.
— Значит, всё, чему я научился, — бесполезно? — тихо спросил я, чувствуя, как прежняя гордость за собственный, органичный прогресс стремительно уступает место знакомому, горькому разочарованию.
— Нет, — резко возразил дед, и в голосе его прозвучала неожиданная твёрдость. — Всё, чему ты научился, — фундамент. Хороший, крепкий фундамент, растущий из настоящей, честной правды о тебе самом. Но фундамент — это ещё не завершённый дом, Артур. Тебе предстоит закрыть эту брешь самому — не потому что я не могу подсказать решение, а потому что решение, найденное тобой, будет держаться крепче любого, что я мог бы просто вручить тебе готовым.
Я задумался над его словами, всё ещё чувствуя тупую, ноющую боль в плече от полученного удара, — и, вопреки первому порыву разочарования, начал постепенно различать в этой неудаче не крах, а честный, необходимый урок, каких мне, судя по всему, предстояло получить ещё немало на пути к чему-то по-настоящему цельному.
— С чего начать? — спросил я наконец.
Дед впервые за весь этот тяжёлый, отрезвляющий разговор позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку.
— С того же, с чего начинают все хорошие вопросы, — сказал он. — С признания, что ты пока не знаешь ответа. Это уже больше, чем знали многие мечники, с которыми мне доводилось сталкиваться за долгую жизнь.
Мы возобновили тренировку с новым, куда более острым осознанием слабости, которую предстояло преодолеть, — и, засыпая в ту ночь с ноющими мышцами и гудящей от новых мыслей головой, я думал не столько о боли от полученного удара, сколько о словах деда насчёт незавершённого дома, всё ещё нуждающегося в стенах, которые мне, судя по всему, предстояло возводить самому, кирпич за кирпичом, ошибка за ошибкой, ещё очень долгое время.