Через месяц после отъезда мастера Верена в зеркале на меня смотрел кто-то, кого я с трудом узнавал.
Кожа приобрела нездоровый, серый оттенок. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, не сходившие уже неделями. Я похудел — заметно, несмотря на то что леди Кассандра лично следила, чтобы я доедал каждую порцию, — а руки, когда-то покрытые мозолями от тренировок, теперь выглядели тонкими, почти прозрачными, будто принадлежали не мальчику, а старику.
Снадобья мастера Верена помогали — по крайней мере, первое время. Ежедневная доза глушила голоса до едва различимого фона, притупляла ту постоянную, ноющую боль в висках, которая иначе не отпускала ни на минуту. Я привык к горькому вкусу настойки, привык к лёгкому, обволакивающему туману в голове, который она оставляла после себя, — привык настолько, что перестал представлять, каково это, просыпаться утром без немедленной, автоматической мысли о том, когда пора принимать следующую дозу.
Но раз в неделю, с пугающей, неотвратимой регулярностью, снадобье переставало действовать вовсе.
В такие дни боль возвращалась не постепенно, а разом — будто внутри черепа взрывалось что-то раскалённое, растекающееся по каждой жилке, каждому нерву. Не просто головная боль. Ощущение, для которого я не находил других слов, кроме одного, самого точного: будто меня медленно варили заживо в котле, и никакая доза снадобья, никакая порция обезболивающего не могла погасить этот внутренний огонь, а лишь чуть отсрочить его на несколько мучительных часов.
Голоса в такие дни тоже возвращались — громче, настойчивее, чем обычно, будто выжидали именно этого момента слабости, чтобы прорваться сквозь притупляющий эффект лекарства.
Родители старались быть рядом в такие дни. Леди Кассандра сидела у постели часами, держа мою руку, гладя лоб влажной тканью, — а я, сквозь пелену боли, иногда ловил себя на том, что цепляюсь за её прикосновение как за единственную нить, связывающую меня с реальностью, которая в такие моменты становилась почти неразличимой.
Отец приходил реже — не потому что не хотел, а потому что, как я подозревал, не выносил вида собственного беспомощного сына, не в силах ничего исправить своими руками, привыкшими решать проблемы клинком, а не бессильным ожиданием.
Той ночью снадобье не подействовало вовсе.
Я не помню точного момента, когда боль стала невыносимой, — помню лишь, как проснулся в темноте от собственного сдавленного стона, а голоса — на этот раз не один, а будто целый хор, наслаивающийся друг на друга, — заполнили голову настолько плотно, что не осталось места ни для одной другой мысли.
«Хоть один день. По-настоящему своим».
«Ты вор».
«Отдай».
Я зажал уши руками — бесполезный, отчаянный жест, который никогда не помогал, но тело всё равно тянулось к нему снова и снова. Слёзы текли сами собой, не от жалости к себе, а от чистой, животной невозможности вынести это ни секундой дольше.
Я не помню, как поднялся с кровати. Не помню, как оказался у стены.
Помню только глухой, тяжёлый звук первого удара — и то короткое, парадоксальное облегчение, которое он принёс, ту крошечную долю секунды, когда физическая боль ненадолго заглушила ту, другую, невыносимую.
Второй удар оказался сильнее первого.
Гарет ворвался в комнату, когда я готовился нанести третий.
Я не слышал, как открылась дверь, — не слышал ничего, кроме собственного оглушительного, разрывающего голову хора чужих голосов, — но чужие руки обхватили меня со спины со всей силы, рывком оттаскивая от стены за секунду до нового удара.
— Нет! — закричал Гарет, и в его голосе прозвучал такой неприкрытый, животный ужас, какого я никогда прежде у него не слышал. — Нет, нет, нет — Артур, посмотри на меня!
Я не мог. Тело выгибалось в его руках, вырываясь, всё ещё рвущееся обратно к стене, к тому короткому, обманчивому облегчению, — а по виску, я смутно чувствовал, текло что-то тёплое, густое, стекающее к подбородку, капающее вниз, на пол, на ночную рубашку.
Крови оказалось немало — куда больше, чем можно было ожидать от простого рассечения кожи. Позже, когда всё уже случилось, леди Кассандра рассказывала, что на стене остался тёмный, страшный след, который слуги отмывали два дня, не в силах до конца избавиться от бурого пятна, впитавшегося в старый, пористый камень.
Гарет не отпускал меня, даже когда я обмяк в его руках, теряя сознание от смеси боли, изнеможения и кровопотери, — держал крепко, прижимая к себе, будто одной физической хваткой мог удержать меня по эту сторону чего-то, куда я едва не соскользнул той ночью.
Я очнулся спустя, наверное, несколько часов — голова перевязана, тело слабое настолько, что даже поднять руку казалось непосильной задачей, а комната полна людей: лекарь Освальд, спешно вызванный среди ночи; леди Кассандра, сидевшая рядом с лицом, опухшим от слёз; отец, стоявший у окна спиной ко всем, плечи его подрагивали едва заметно, но безошибочно узнаваемо.
— Артур, — прошептала леди Кассандра, заметив, что я открыл глаза, и бросилась ко мне, обхватывая ладонями моё лицо с такой отчаянной, почти болезненной осторожностью, будто боялась, что я рассыплюсь от одного лишнего прикосновения. — Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь.
Я попытался ответить — и вместо связных слов из горла вырвался лишь тихий, надломленный всхлип, тот самый детский, беззащитный звук, который я так долго, так упрямо запрещал себе издавать.
— Мама, — прошептал я, и на этот раз это не было случайностью, не было паникой над задыхающимся братом, не было оговоркой, которую можно списать на обстоятельства. Я произнёс это слово осознанно, впервые за пять с лишним лет позволив себе просто нуждаться в ней — без вины, без внутреннего сопротивления, без попытки тут же взять его обратно.
Леди Кассандра замерла на долю секунды — а затем разрыдалась в полный голос, прижимая меня к себе так крепко, что я почувствовал, как колотится её сердце, будто пыталось передать мне часть собственной, живой силы.
— Я здесь, — повторяла она снова и снова, уткнувшись в мои волосы. — Я здесь, я здесь, я никуда не уйду.
Отец у окна наконец обернулся — и я впервые в жизни увидел на его лице неприкрытые, текущие без стеснения слёзы, слёзы человека, который весь вечер, видимо, стоял так, отвернувшись, потому что не мог позволить себе плакать на глазах у остальных, но не мог и уйти, оставив сына в такую ночь.
Он подошёл, опустился на колено рядом с кроватью, накрыл своей большой, тяжёлой ладонью одновременно и мою руку, и руку леди Кассандры.
— Мы найдём способ, — сказал он хрипло. — Чего бы это ни стоило. Я не потеряю тебя из-за того, чего сам не понимаю.
Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость — не мучительная, изматывающая усталость последних недель, а простая, почти умиротворяющая — накрывает меня с головой, и впервые за долгое время позволил себе просто существовать в этом моменте, не анализируя, не выстраивая внутренних стен, не деля себя на Артёма и Артура.
Просто быть тем, кем я, кажется, всегда медленно, мучительно становился всё это время.
Сыном. Их сыном.
Гарета я нашёл — вернее, он сам нашёл меня — только на следующее утро, когда родители наконец позволили себе ненадолго отойти от моей постели, чтобы немного поспать самим.
Он сидел в коридоре прямо на полу, привалившись спиной к стене напротив моей двери, — не ушёл на ночь к себе, остался здесь, будто караулил на случай, если понадобится снова. Увидев, что я, пошатываясь, вышел в коридор, опираясь на дверной косяк, он тут же вскочил, готовый броситься на помощь при первом же признаке слабости.
— Тебе нельзя вставать, — сказал он резко, хотя в голосе слышалось больше облегчения, чем упрёка.
— Захотелось воздуха, — соврал я, хотя настоящей причиной было простое желание увидеть его — убедиться, что вчерашняя ночь была реальной, а не очередным обрывком лихорадочного бреда.
Гарет долго молчал, разглядывая повязку на моей голове, а затем вдруг притянул меня к себе — неловко, коротко, совсем не по-мужски сдержанно, как обычно позволял себе прежде.
— Ещё секунда, — произнёс он глухо, не отпуская, — и я бы не успел.
— Но успел, — тихо сказал я.
— Успел, — эхом откликнулся он, и в этом единственном слове прозвучало столько невысказанного, накопленного за долгие месяцы моего упрямого, одинокого пути, что я, вопреки собственной привычке держать дистанцию, обнял его в ответ — впервые за всё время нашего знакомства позволив себе эту простую, ничем не заслуженную близость.
Лекарь Освальд осмотрел меня в тот же день, аккуратно сменил повязку, придирчиво проверил зрачки, реакции, силу хватки — и, закончив осмотр, впервые за долгие недели произнёс нечто похожее на осторожную надежду.
— Голоса? — спросил он.
Я прислушался к себе — к той внутренней тишине, которая, к собственному изумлению, действительно царила внутри черепа этим утром, впервые за много дней не нарушаемая ни единым посторонним шёпотом.
— Тихо, — признал я. — Пока тихо.
— Это хороший знак, — сказал Освальд, хотя по его лицу было заметно: он не готов давать твёрдых обещаний. — Но не обманывайся раньше времени. То, что случилось этой ночью, — не излечение. Возможно, лишь временное затишье. Я бы хотел, чтобы ты продолжал приём снадобий и извещал нас при малейшем ухудшении.
— Хорошо, — сказал я, слишком уставший, чтобы спорить или тревожиться сверх меры.
Ближе к вечеру леди Кассандра принесла ко мне в комнату Лоуэна — уже вовсю ковыляющего на неуверенных, но полных решимости ножках, — усадив его на край моей кровати под бдительным присмотром.
Брат уставился на повязку на моей голове с той серьёзной, сосредоточенной хмуростью, с которой годовалые дети разглядывают всё новое и непонятное, а затем неожиданно, без всякого предупреждения, потянулся вперёд и осторожно, будто боясь сделать больно, коснулся пальчиком краешка бинта.
— Бо-бо, — произнёс он одно из немногих слов, которые уже успел освоить, серьёзно глядя на меня снизу вверх.
— Бо-бо, — согласился я, невольно улыбаясь этой незамысловатой, но абсолютно искренней заботе. — Но уже лучше.
Лоуэн, судя по всему, вполне удовлетворившись этим ответом, тут же переключил внимание на край одеяла, принявшись деловито его теребить, — а я, глядя на него, впервые позволил себе почувствовать нечто похожее на настоящую, простую нежность к этому маленькому, требовательному существу, для которого я, оказывается, всё это время незаметно успел стать не просто безучастным старшим братом, а кем-то, чьё присутствие имело значение.
Леди Кассандра, наблюдавшая эту сцену со стороны, ничего не сказала — просто тихо улыбнулась, и в этой улыбке было куда больше, чем могли бы передать любые слова.
Той ночью, впервые за долгое время, голоса не вернулись вовсе. Я уснул легко, без страха, без привычного ожидания боли, — и хотя я знал, где-то на самом краю сознания, что Освальд прав, что затишье может оказаться временным, что настоящая причина всего произошедшего по-прежнему остаётся неразгаданной тайной, спрятанной глубоко внутри меня, — в ту ночь, впервые за очень долгое время, я позволил себе просто спать спокойно.