Мастера меча звали Гарет.
Он появился в замке через две недели после того, как лорд Эдвард объявил о своём решении, — приехал верхом, в сером плаще, без единого герба, и первым делом, ещё не спешившись, посмотрел не на замок, не на встречающих слуг, а на меня. Долго. Будто оценивал не мальчика, а какой-то товар сомнительного качества.
— Это он? — спросил Гарет, спрыгивая с седла.
— Он, — подтвердил лорд Эдвард.
— Маловат.
— Ему четыре.
— Я вижу, что четыре, — Гарет присел на корточки, оказавшись почти на моём уровне, и его светлые, почти бесцветные глаза внимательно прошлись по моему лицу. — Просто говорю, что маловат. Обычно начинают позже.
— Обычно дети не делают того, что сделал он в первый же день, — ответил лорд Эдвард.
Гарет хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически.
— Покажешь мне сам, парень, или мне верить на слово?
Обращение «парень» — не «милорд», не «юный господин» — прозвучало настолько буднично, что на секунду выбило меня из привычного ощущения себя как объекта, за которым все внимательно наблюдают.
— Завтра на рассвете, — сказал Гарет, уже направляясь к дверям замка. — Не позже.
— Почему на рассвете? — не удержался я.
— Потому что тело ещё не проснулось до конца, — ответил он, не оборачиваясь. — Утром видно, что действительно есть, а что напридумывано за день.
— Стойка «утренний лист», — сказал Гарет наутро, вставая напротив со своим взрослым деревянным мечом и демонстрируя позицию: ноги широко расставлены, корпус развёрнут почти боком, клинок поднят низко, почти параллельно земле. — Основа Дома Морэн. Повтори.
Я повторил. Что-то во мне немедленно воспротивилось — не в смысле упрямства, я действительно хотел выполнить стойку правильно. Но тело двигалось так, будто его тянули в противоположную сторону.
— Ниже клинок, — поправил Гарет. — Развернись сильнее.
Я развернулся. Стойка формально совпала с образцом — но ощущалась изнутри неправильно, зажато, будто чужая одежда на два размера меньше нужного.
— Теперь удар. По широкой дуге, сверху вниз, с разворотом корпуса.
Я ударил. Меч вышел из траектории на середине движения — совсем немного, на пару градусов, — но этого хватило, чтобы удар прошёл мимо цели, а я на долю секунды потерял равновесие.
— Ещё раз. Смотри на моё плечо, не на клинок.
Снова мимо. На те же пару градусов.
Мы повторили этот удар не меньше тридцати раз. К концу утра у меня болели плечи, ладони покрылись мозолями, а тело так и не научилось выполнять движение так, как требовалось. Каждый раз клинок соскальзывал с идеальной траектории в одну и ту же сторону, будто внутри меня жил упрямый компас, настроенный на другой север.
Гарет не выказывал раздражения. Но к концу тренировки, убирая мечи в стойку, он на секунду задержал взгляд на моей руке.
— Устал? — спросил он.
— Нет, — соврал я.
Он кивнул, как кивал всегда, когда чувствовал, что настоящего ответа не получит.
Дни складывались в недели похожим образом.
Стойки Дома Морэн ощущались тесными. Удары уходили в сторону на неизменные пару градусов. Связки движений, которые Гарет демонстрировал с лёгкостью, у меня рассыпались на середине, теряя плавность, превращаясь в набор разрозненных, неуклюжих взмахов.
При этом — и это злило меня едва ли не сильнее самих неудач — тело безошибочно чувствовало движение как таковое. Стоило мне на секунду забыть про форму и просто среагировать на летящий в меня учебный мешочек с песком, которым Гарет проверял реакцию, — рука сама уходила в сторону, тело само разворачивалось, будто где-то в мышцах жил инстинкт острее того, чему меня учили.
— Опять, — сказал Гарет, приставив меч к земле. — Ты снова ушёл в сторону от формы.
— Извините, — сказал я, хотя извиняться перестал испытывать желание уже примерно на второй неделе.
Гарет прищурился, разглядывая меня внимательнее обычного.
— Знаешь, что странно, парень? Твоя реакция — быстрее, чем у любого ребёнка твоего возраста, каких я видел. Но стоит попросить тебя выполнить форму — и ты будто нарочно портишь всё, что мог бы сделать блестяще.
— Я не нарочно.
— Я не сказал, что нарочно, — он покачал головой. — Я сказал — будто.
Вечером я специально задержался в коридоре у приоткрытой двери кабинета, где Гарет докладывал лорду Эдварду о результатах.
— Дело не в лени и не в теле, милорд, — говорил Гарет. — Тело у него отменное для его возраста. Но форму Дома Морэн он будто отталкивает. Каждый раз в одну и ту же сторону.
— Может, я плохой учитель, — тихо сказал отец. Хотя учил меня по большей части именно Гарет — видимо, отец имел в виду решение вообще привести его в дом.
— Такие мальчишки в гарнизоне схватывают форму без такого сопротивления, милорд. Дело не в учителе.
— Тогда в чём?
— Не знаю, — признался Гарет. — Может, стиль ему просто не подходит. Редко бывает, но бывает.
Пауза, длиннее первой.
— Восемь поколений, Гарет.
— Я помню, милорд.
Я тихо отошёл от двери с чувством, которое не сразу сумел определить. Не вина. Не облегчение. Что-то среднее — будто я подвёл человека, чьей семьёй отказывался себя считать, и от этого стало только хуже, а не легче.
Зима набирала силу. Снега намело столько, что тренировки на открытом дворе прекратились почти полностью, и мы занимались в крытом зале, где эхо от ударов дерева о дерево звучало гулко, отражаясь от каменных сводов.
Леди Кассандра стала неизменно ждать меня после тренировок — с полотенцами и горячим взваром в кружках. Однажды, заметив мозоли поверх старых мозолей, она предложила растереть мазью.
— Само пройдёт, — сказал я быстрее, чем успел подумать.
Она остановилась, посмотрела внимательнее.
— Артур. Позволь мне позаботиться о тебе. Это не унижение — принять помощь.
Что-то во мне немедленно ощетинилось. Помощь. От неё. Как будто я имел на это право.
— Хорошо, — сказал я сухо.
Пока она втирала пахнущую хвоей мазь в мои плечи, я сидел неподвижно, глядя в окно, и мысленно перечислял имена — мама, отец, Лиза, Руслан. Только в тот вечер, впервые, между «мамой» и её склонённым надо мной лицом возникла странная, почти неуловимая путаница, будто на долю секунды я забыл, о ком именно думаю. Я тут же мысленно одёрнул себя за эту небрежность.
Отец наблюдал за моими тренировками всё чаще — молча, стоя у входа в зал, скрестив руки. Однажды, после особенно неудачного утра, когда я в очередной раз промахнулся мимо идеальной траектории на те же злополучные пару градусов, он подошёл ближе.
— Расскажи мне, что чувствуешь, когда бьёшь так, как учит Гарет, — сказал он.
Я задумался, подбирая слова.
— Тесно, — сказал я наконец. — Будто рука не успевает.
— Не успевает — куда?
Я не знал, как объяснить это так, чтобы не выдать больше, чем был готов. Не успевает вернуться. Не успевает уйти с траектории, если что-то пойдёт не так. Форма Дома Морэн строилась на ожидании, на долгом замахе, на уверенности, что у тебя есть время. А часть меня — та, что помнила визг тормозов и свет фар, — никогда, ни на одну секунду, не была готова поверить, что время есть.
— Не знаю, — соврал я. — Просто тесно.
Отец долго смотрел на меня, будто подозревая, что ответ неполный, но не стал давить.
— Восемь поколений моего рода учились этой форме, — сказал он вместо этого. — И у каждого получалось. У тебя пока не получается. Это не значит, что не получится никогда. Значит, нужно больше времени. Или другой подход.
— Какой подход?
— Не знаю, — честно ответил он. — Мы разберёмся. Медленно, если понадобится.
Это было не обещание лёгкой победы. Но и не разочарование, которого я в глубине души ждал.
К концу зимы форма Дома Морэн по-прежнему не давалась. Я мог часами повторять «утренний лист» и «падающий дождь», доводя тело до полного изнеможения, — и каждый раз клинок уходил на те же пару градусов не туда. Гарет пробовал разные подходы: замедлял темп, менял угол объяснений, один раз даже связал мне запястье лентой, ограничивая свободный ход руки, чтобы заставить тело двигаться строго по нужной траектории.
Ничего не помогало надолго. Стоило снять ленту — рука тут же возвращалась к собственной, неправильной логике.
— Это раздражает, — признался я как-то Гарету, впервые за месяцы позволив себе прямоту.
— Хорошо, — неожиданно сказал он.
— Что хорошо?
— То, что раздражает. Значит, тебе не всё равно. Я видел детей, которые сдавались после первой недели неудач. Ты не сдаёшься уже полгода.
Он присел на скамью у стены, жестом приглашая сесть рядом.
— Я не знаю, парень, в чём тут дело. Может, ты просто ещё мал, и тело со временем перестроится. Может, дело в чём-то другом, о чём ты мне не рассказываешь, — он бросил на меня короткий, испытующий взгляд, но не стал настаивать на ответе. — В любом случае, единственное, что я могу тебе сказать: форма Дома Морэн — это марафон, а не забег на один день. Если через полгода не получилось, это не значит, что не получится через два года.
— А если и через два года не получится?
— Тогда будем разбираться дальше, — Гарет пожал плечами, поднимаясь. — Завтра на рассвете. Как обычно.
Той весной в замок ненадолго заезжал дальний родственник леди Кассандры, барон Уилфорд. За ужином, разговорившись с лордом Эдвардом, он перевёл взгляд на меня.
— Слышал, у вас необычный наследник. Дар не лёг ни на одну стихию. А как насчёт меча — оправдывает ожидания?
Повисла короткая пауза. Лорд Эдвард ответил прежде, чем я успел придумать, что сказать.
— Учится, — коротко произнёс он. — Форма Дома Морэн даётся тяжело, но он не сдаётся.
— Тяжело? — барон приподнял бровь с той снисходительностью, которая, кажется, была у него врождённой. — Восемь поколений рода без затруднений осваивали эту форму, если мне не изменяет память.
— Значит, он станет девятым поколением, которое перестало этому удивляться, — сухо ответил лорд Эдвард, и в его голосе прозвучало предупреждение, достаточно ясное, чтобы барон предпочёл сменить тему.
Я промолчал весь оставшийся вечер, но слова барона застряли во мне глубже, чем хотелось признавать. Восемь поколений без затруднений. А я — девятое, у которого ничего не выходит уже полгода.
Вечером, лёжа в темноте, я, как обычно, начал мысленный ритуал: имена по порядку, без пропусков. Мама. Отец. Лиза. Руслан.
Закончив, я ещё долго лежал без сна, вспоминая тесноту, с которой тело встречало каждую попытку выполнить форму Морэн, — и думал о том, что, может быть, дело было вовсе не в теле.
Может, часть меня просто не хотела становиться девятым поколением. Не хотела наследовать чужой путь, повторять чужие движения, занимать место, которое всегда предназначалось кому-то другому.
Но признаться в этом вслух — даже самому себе — я пока не был готов.