Дед закончил тренировку раньше обычного в тот день — коротко кивнул в сторону дома, давая понять, что пора обедать, и первым направился к крыльцу, оставив меня стягивать промокшую от пота рубашку и наскоро ополаскивать лицо у колодца во дворе.
Я догнал его уже в дверях трапезной — он как раз усаживался во главе простого, грубо сколоченного стола, привычно разворачивая полотняную салфетку.
— Не спеши, — заметил он, покосившись на меня с лёгкой, почти незаметной усмешкой, — еда никуда не убежит, в отличие от твоего достоинства, если явишься к столу мокрым, как утопленник.
Я невольно фыркнул, опускаясь на стул напротив.
Обед в тот день выдался на удивление непринуждённым — Гретта расстаралась с густым мясным рагу, а дед, против обыкновения, не спешил заканчивать трапезу побыстрее, позволяя разговору неспешно течь от одной темы к другой: письма из дома, забавная история о том, как Джориан однажды выторговал у проезжего купца целую телегу яблок за один только рассказ о своих военных похождениях, планы на предстоящую зиму.
— Кстати, — сказал дед, отламывая кусок хлеба, — Осрик говорит, урожай в этом году выдался щедрее обычного. Может, устроим настоящий пир к твоему следующему дню рождения, раз уж припасов хватит с избытком.
— Звучит заманчиво, — улыбнулся я, чувствуя, как редкая, почти домашняя лёгкость этого разговора согревает куда сильнее самого горячего рагу.
Именно в этот момент, среди этой непринуждённой болтовни, у меня в голове мелькнула мысль, показавшаяся поначалу совершенно невинной.
— Дедушка, — спросил я, отставляя ложку, — а что, если бы я попробовал изучить чей-нибудь ещё стиль? Не для замены своего — просто посмотреть, что получится, взять полезное?
Лицо деда мгновенно изменилось — вся прежняя, тёплая непринуждённость улетучилась в одно мгновение, сменившись жёсткой, почти пугающей серьёзностью.
— Никогда, — отрезал он резко, стукнув ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. — Никогда не произноси подобного вслух за пределами этих стен, Артур. Слышишь меня?
Я оторопело кивнул, не ожидав подобной реакции на, казалось бы, безобидный вопрос.
— Изучение чужого фамильного стиля без разрешения дома-владельца — железное правило нашего королевства, — продолжил дед уже тише, но не менее сурово. — Тех, кто нарушает его, считают еретиками. На них объявляют настоящую охоту — не метафорически, Артур. По-настоящему.
— Почему так строго? — осторожно спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить резкость его реакции.
Дед долго молчал, разглядывая опустевшую тарелку перед собой с тяжёлым, погружённым в далёкие воспоминания выражением.
— В старую эпоху, — начал он наконец, — каждый дом придумывал собственный стиль с нуля. Тогда это были не дома в нынешнем понимании, а настоящие кланы — тесные, замкнутые сообщества, передававшие искусство меча из поколения в поколение, от главы клана к лучшему из его учеников.
Он сделал паузу, тяжело вздохнув.
— Шло время. Начались войны — не такие, как нынешние стычки с Орденом, а настоящие, беспощадные бойни между кланами за землю, влияние, выживание. И некоторые кланы… — он поморщился, будто сами эти воспоминания причиняли ему физическую боль, — начали использовать сирот. Забирали детей, оставшихся без семьи после очередной резни, растили их с единственной целью — внедрить во вражеский клан, промыть им мозги достаточно, чтобы те, повзрослев, вступили в чужие ряды, выкрали секреты стиля соперника, изучили его сильные и слабые стороны, а затем обратили это знание против самого клана, который их когда-то принял.
Я невольно поёжился, представляя масштаб подобного, методичного предательства.
— Резня разрасталась с каждым годом, — продолжил дед мрачно. — Кланы истребляли друг друга, не столько мечами напрямую, сколько украденными секретами, обращёнными против доверившихся. Мир на грани полного, всеобщего уничтожения воинской традиции как таковой. Пока восемь величайших мастеров тех времён — восемь Великих, как их называют в летописях, — не объединили силы и не положили этому конец раз и навсегда.
— Как? — спросил я тихо.
— Уничтожая, — просто ответил дед. — Каждый клан, замеченный в подобной практике кражи чужих стилей, вырезался Великими под корень, невзирая на прежние заслуги или размер влияния. Те немногие кланы, что уцелели, сохранив честь, со временем превратились в дома, какие мы знаем сегодня, — с собственными, оберегаемыми законом стилями, передаваемыми исключительно внутри рода.
— А кто такие эти восемь Великих? — не удержался я от следующего вопроса, заинтригованный этой полулегендарной историей.
Дед покачал головой.
— Про них ходит множество слухов, — сказал он. — Они вписаны в летописи, их деяния изучают в каждой уважающей себя академии права и истории королевства. Но ни единого изображения, ни единого достоверного портрета не сохранилось ни в одном архиве, какой я знаю. Одни утверждают, что они до сих пор живы — некими способами продлевая себе жизнь далеко за пределы обычного человеческого века. Другие уверены, что они давно мертвы, как и полагается смертным, пусть и легендарным. А третьи и вовсе сомневаются, существовали ли эти восемь Великих когда-либо на самом деле, или же вся история — красивая легенда, придуманная задним числом, чтобы оправдать и облагородить кровавую, беспощадную резню, положившую конец эпохе кланов.
Я задумчиво покрутил в пальцах пустую ложку, пытаясь уложить в голове услышанное, — а затем, немного помедлив, задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке, но до этого момента казавшийся слишком расплывчатым для формулировки.
— А как вообще устроен стиль дома? В смысле… — я замялся, подбирая слова, — есть же один стиль на весь род, верно? Или сложнее?
Дед чуть прищурился, явно довольный самим вопросом.
— Сложнее, — подтвердил он. — У каждого дома, как правило, существует два вида стиля. Первый — для прямых наследников, тот, что ты безуспешно пытался освоить все эти годы в Лунном Пике. Второй — для защитников дома, точнее говоря, рыцарей на службе, — зачастую совершенно иной по философии и исполнению, хотя и происходящий из одного корня.
— Есть примеры? — с любопытством спросил я.
— Возьмём Дом Шиноши, — сказал дед, откидываясь на спинку стула. — Восточное семейство, известное своим стилем Сакуры. Их наследники манипулируют облаком лепестков цветущего дерева — не декоративно, а буквально создавая из них клинки, острые, как настоящая сталь, способные менять форму и направление атаки почти мгновенно. Зрелище, признаться, по-настоящему завораживающее для тех, кто видит впервые.
— Звучит невероятно сильно, — заметил я, невольно впечатлённый описанием.
— Сильно, — согласился дед, — но не без изъянов, как и любой другой стиль, каким бы величественным он ни казался со стороны. В чём именно заключается их слабость, я тебе рассказывать не буду, — добавил он с хитрым прищуром. — Уверен, ты и сам прекрасно разберёшься, если однажды доведётся встретить кого-то из этого дома лицом к лицу.
После обеда, поднявшись к себе в комнату, я ещё долго сидел на краю кровати, обдумывая услышанное, — пытаясь представить, как вообще возможно противостоять стилю, буквально создающему оружие из лепестков цветов, если мой собственный, всё ещё незавершённый путь едва научился избегать простейшей уязвимости между ударом и отступлением.
«Что, если я столкнусь с таким противником раньше, чем закончу собственный стиль? — думал я, глядя в потолок. — Что тогда?»
Вопросы эти, тяжёлые и пока лишённые ясных ответов, постепенно убаюкали меня сильнее любой физической усталости, — и, сам не заметив момента перехода, я провалился в сон.
Руслан сидел на знакомом подоконнике колледжа, как ни в чём не бывало болтая ногой в воздухе.
Я удивился — но не так сильно, как в первый раз, много лет назад, когда сам вид собственного взрослого тела едва не сломил меня от потрясения. На этот раз удивление промелькнуло и тут же уступило место чему-то куда более тёплому, почти домашнему узнаванию.
— Привет, профессор, — сказал Руслан с привычной, беззлобной усмешкой. — Давно не виделись.
— Привет, — ответил я, невольно улыбаясь. — Соскучился, если честно.
Мы разговорились легко, без прежней тяжести первых встреч, — я рассказывал о деде, о Марлоу-Холле, о найденной наконец, пусть ещё незавершённой, но по-настоящему своей технике, а Руслан слушал внимательно, время от времени одобрительно кивая.
— Молодец, — сказал он искренне, когда я закончил рассказ. — Серьёзно. Я всегда знал, что ты разберёшься, если перестанешь пытаться быть кем-то другим.
— Спасибо, — тихо сказал я, тронутый этим простым, но искренним признанием.
— Продолжай укреплять фундамент лет до четырнадцати, — добавил он вдруг, посерьёзнев чуть больше обычного. — А потом отправляйся в академию. Там и узнаешь по-настоящему, как работает твой стиль.
Я непонимающе моргнул.
— Академия? — переспросил я растерянно.
Но ответа я не услышал — вернее, услышал, но уже сквозь плотную, стремительно сгущающуюся пелену пробуждения, стирающую очертания подоконника, комнаты, самого Руслана, чьи черты расплывались, смешиваясь с его собственной, тёплой, прощальной улыбкой.
— Да, Артур, — донеслись до меня последние, тающие слова. — Академия.
Я открыл глаза в темноте своей комнаты в Марлоу-Холле, сердце колотилось непривычно быстро, а в голове настойчиво, требовательно звучало одно-единственное, только что услышанное слово.
Академия.