— Дом Гарлан пригласил нас с ответным визитом, — сообщил отец спустя месяц после моего возвращения из инспекционной поездки, разворачивая очередное письмо с уже привычной золотой тесьмой. — На этот раз официальным. Учитывая положение дел с Орденом, южная поддержка нам не помешает, а лорд Гарлан ясно даёт понять, что готов её обсуждать.
— Официальным, — повторил я, уловив в этом слове куда больше смысла, чем простое обозначение формата визита.
— Политическим, — уточнил отец без обиняков. — Ты едешь не просто повидать друга, Артур. Ты едешь представлять дом Морэн. Веди себя соответственно, но не забывай, что Кайден остаётся Кайденом, вне зависимости от того, сколько дипломатии происходит вокруг вас обоих.
Земли Дома Гарлан оказались настолько непохожи на суровые, каменистые склоны Лунного Пика, что первые часы пути по их территории я провёл, почти не отрывая взгляда от окна повозки. Здесь, на юге, осень едва тронула зелень полей желтизной, воздух был мягче, теплее, лишённый той колючей, горной резкости, к которой я привык с рождения, а сама земля, насколько хватало взгляда, была расчерчена аккуратными, ухоженными полями и виноградниками, каких я никогда не видел прежде.
Поместье Гарланов поражало не столько размерами — оно было ненамного крупнее Лунного Пика, — сколько откровенной, продуманной роскошью: белый камень стен, увитый цветущими даже в это позднее время года лозами, фонтаны во внутреннем дворе, статуи, изображавшие явно мифологических существ южных легенд.
— Богато живут, — тихо заметил Гарет, сопровождавший нас в этой поездке, окидывая поместье профессионально настороженным взглядом. — Хотя охрана слабее, чем следовало бы для дома такого достатка.
— Южные земли давно не видели настоящей войны, — так же тихо ответил отец. — Расслабленность — роскошь, которую они пока могут себе позволить.
Официальный приём в тот же вечер проходил в огромном, залитом светом сотен свечей зале — куда пышнее любого праздника, какой я видел прежде, включая совет лордов в столице. Лорд и леди Гарлан встречали гостей с отточенным, безупречным радушием, а Кайден, завидев меня в толпе прибывающих, едва сдержался, чтобы не броситься навстречу бегом, вместо этого сохраняя, хоть и с явным усилием, подобающую случаю сдержанность.
— Наследник Дома Морэн, — произнёс он с наигранной, почти пародийной торжественностью, отвешивая церемонный поклон. — Какая честь.
— Наследник Дома Гарлан, — ответил я в том же тоне, отвечая столь же церемонным поклоном. — Взаимно.
Мы продержались подобным образом не больше пары секунд, прежде чем оба, не выдержав, расхохотались, вызвав недовольные взгляды нескольких ближайших придворных, явно не одобрявших подобной непосредственности среди наследников знатных домов.
— Ты стал выше, — заметил Кайден, оглядывая меня с прежним, откровенным любопытством. — И, судя по тому, как ты держишься, тебя тоже успели загонять политикой по самое горло.
— Ты даже не представляешь насколько, — вздохнул я. — Крестьянские тяжбы о запруженных ручьях теперь снятся мне по ночам чаще, чем стойки формы Морэн.
— Звучит невыносимо, — с притворным сочувствием протянул Кайден. — У меня хотя бы отец пока держит меня подальше от подобной скуки.
Ужин прошёл в куда более сдержанной, официальной атмосфере — лорд Гарлан и мой отец обсуждали, с осторожной, тщательно выверенной дипломатичностью, возможности совместных действий против Ордена Забвения: обмен южным золотом на северные разведданные, возможность отправки южных наёмников для усиления границы в обмен на торговые привилегии.
Я слушал внимательно, время от времени вставляя короткие, взвешенные замечания там, где чувствовал уместность, — и с удивлением ловил на себе одобрительные взгляды лорда Гарлана, явно не ожидавшего от восьмилетнего мальчика подобной сдержанной рассудительности за столом переговоров.
— Ваш сын далеко пойдёт, Эдвард, — заметил лорд Гарлан в какой-то момент, обращаясь к отцу, но глядя при этом на меня. — Не часто встретишь наследника, способного одновременно быть учтивым и прямолинейным. Обычно юность жертвует одним ради другого.
— Он меня время от времени удивляет, — сухо ответил отец, но в его голосе прозвучала нескрываемая, тёплая гордость.
Я не сразу заметил, что весь этот вечер, начиная с самого приветствия у ворот, Элоиза как-то особенно пристально приглядывалась ко мне — не открыто, но с той характерной, цепкой внимательностью, с которой разглядывают нечто непонятное, ускользающее от привычной классификации.
За ужином она дважды как бы невзначай спросила меня о вещах, казалось бы, вовсе не связанных между собой, — что я чувствовал, впервые увидев Кайдена, не жалею ли я до сих пор о неудачах с формой Морэн, — и оба раза, получив ответ, разглядывала меня с тем же лёгким, тщательно скрываемым разочарованием, будто ждала чего-то иного, а получила совсем не то.
Позже, во время короткой прогулки по галерее поместья, она вдруг предложила сыграть в какую-то замысловатую словесную игру, «на откровенность», по её словам, — и я, не до конца понимая правил, но чувствуя смутную настороженность, отвечал уклончиво ровно настолько, чтобы не выдать ничего лишнего, попутно с любопытством отмечая, как быстро она меняет тактику при каждой моей увёртке.
К тому моменту, как мы наконец оказались наедине в тихом внутреннем саду поместья, я уже откровенно улыбался про себя, глядя, с каким упорством она подбирается к чему-то, чего сама, судя по всему, толком не могла сформулировать.
— Ты весь вечер пытаешься что-то из меня выведать, — заметил я прямо, когда мы уселись на знакомую каменную скамью. — Может, просто спросишь напрямую?
Элоиза вздохнула, явно признавая поражение своей хитрости.
— Помнишь моё обещание? — спросила она. — Рассказать тебе о своём даре.
— Помню.
— Я вижу цвет, — сказала она тихо. — Не в обычном смысле. Цвет вокруг людей. Вокруг их... — она замялась, подбирая слово, — душ, наверное, ближе всего. У каждого он свой. У большинства он меняется — становится теплее, когда человек искренне рад, темнеет, когда лжёт или таит злой умысел. Я вижу это столько, сколько себя помню.
— Поэтому ты всегда казалась такой отстранённой на приёмах, — медленно произнёс я, вспоминая, как редко она задерживалась среди толпы гостей.
— Придворная лесть выглядит отвратительно, если видишь её настоящий цвет, — Элоиза невесело усмехнулась. — Представь косослов из грязно-бурых, желчных оттенков там, где человек улыбается и рассыпается в комплиментах. Родители запретили говорить об этом кому-либо за пределами семьи — представь, что случится, если каждый лорд узнает, что я вижу его насквозь одним взглядом.
Я понимающе кивнул, ожидая, что на этом рассказ завершится, — но Элоиза вдруг замолчала, глядя на меня с тем же озадаченным, ищущим выражением, что не покидало её весь вечер.
— Твой — другой, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова. — Не тёмный, не тёплый. Никакой. Пустой, как чистый лист. Я никогда не видела ничего подобного — ни разу за всю жизнь, а я успела разглядеть цвета половины знати королевства.
Внутри у меня похолодело — не от испуга, а от осознания того, насколько близко, сама того не понимая, она подошла к самой сути того, что я так тщательно скрывал все эти годы.
— Может, твой дар просто не работает на мне, — сказал я как можно небрежнее, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего напряжения.
— Может быть, — согласилась она, явно не убеждённая. — Именно поэтому я весь вечер пыталась разговорить тебя разными способами — надеялась, что если поймаю тебя врасплох, цвет всё же проявится хоть на мгновение. Ничего. Пусто, как и всегда.
— Прости, что разочаровал, — я позволил себе лёгкую, уклончивую улыбку.
— Не разочаровал, — покачала головой Элоиза. — Заинтриговал. Это редкое ощущение для меня — не понимать кого-то с первого взгляда.
Она посмотрела на меня ещё несколько долгих секунд, будто в последней надежде выцепить хоть каплю ответа, — но, не дождавшись ничего определённого, вздохнула и, кажется, решила отступить, по крайней мере на сегодняшний вечер.
— Ладно, — сказала она с почти незаметной, смирившейся улыбкой. — Пустой лист так пустой лист. Может, однажды я разгадаю, что это значит. А может, и нет.
— А если не разгадаешь? — спросил я, отчасти из любопытства, отчасти проверяя, насколько глубоко её задело собственное бессилие.
— Тогда буду просто дружить с тобой, ничего толком не зная, — пожала она плечами с неожиданной, обезоруживающей лёгкостью. — В конце концов, ты ведь ни разу мне не солгал за этот вечер. Пусть я и не могу этого увидеть — но чувствую по-другому. Достаточно и этого, пожалуй.
Мы просидели в саду ещё какое-то время, разговаривая уже куда более свободно, чем прежде, — Элоиза рассказывала, как непросто было расти с подобным даром среди вечно интригующей знати, я же, в свою очередь, впервые за долгое время позволил себе не скрывать полностью, как сильно устал от навалившегося на меня в последние месяцы бремени наследника, лишённого времени даже на тренировки с мечом.
— Кайден писал, что тебе теперь не до спаррингов, — заметила Элоиза с лёгкой, понимающей улыбкой.
— Не то слово, — вздохнул я. — Иногда кажется, что меня готовят стать кем угодно, кроме воина, каким я всегда хотел быть.
— Может, — задумчиво произнесла Элоиза, — это тоже часть пути. Не тот, который ты выбрал бы сам, но который, возможно, окажется важнее меча в конечном счёте.
Я не нашёлся с немедленным ответом, но её слова засели во мне глубже, чем я готов был признать в тот момент, — эхом откликаясь на давно позабытые уроки Гарета о фундаменте, доме и стенах, выстраиваемых в правильном порядке.
Обратная дорога в Лунный Пик заняла те же двенадцать дней, что и путь на юг, — но в этот раз я провёл их не в тревожном ожидании неведомой политики, а в спокойном, почти умиротворённом молчании, обдумывая всё услышанное и увиденное за эти насыщенные дни.
— Удачная поездка, — заметил отец где-то на середине пути, поглядывая на меня с прищуром. — Лорд Гарлан теперь куда охотнее говорит о совместных действиях против Ордена. Твоя заслуга не меньше моей, Артур.
— Я всего лишь слушал, — пожал я плечами.
— Иногда этого достаточно, — сказал отец с той же усталой, но одобрительной усмешкой, что и после совета лордов. — Особенно когда слушаешь внимательнее большинства взрослых за тем же столом.
Я улыбнулся, глядя на проплывающие за окном холмы, постепенно сменяющиеся привычными, суровыми предгорьями севера, и думал о словах Элоизы — о пути, который, возможно, важнее меча, — пытаясь понять, готов ли я действительно принять эту мысль, или же часть меня по-прежнему отчаянно цеплялась за клинок как за последнюю, неоспоримую связь с тем, кем я хотел стать, прежде чем бремя чужих ожиданий начало медленно, но верно перекраивать эту цель по своему усмотрению.