Семь дней после той ночи прошли в доме подозрительно тихо.
Никто не заговаривал о случившемся напрямую — ни лорд Эдвард, чьё лицо с тех пор снова стало непроницаемым, будто ничего не произошло, ни леди Кассандра, которая первые пару дней особенно долго задерживалась у моей двери по вечерам, прежде чем всё-таки уйти, так и не решившись войти. Щека давно перестала болеть. Что-то внутри — нет.
На восьмое утро, вместо привычного стука в дверь и голоса Гарета, зовущего меня на рассвет во двор, в комнату вошла незнакомая пожилая женщина в строгом сером платье, с волосами, собранными в тугой узел, и с осанкой настолько прямой, что казалась вырезанной из камня.
— Доброе утро, юный господин, — сказала она, не улыбнувшись. — Меня зовут мадам Гризельда. Сегодня мы начинаем с грамоты.
— А тренировки? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать, стоит ли спрашивать вообще.
— Тренировки временно отменены, — коротко ответила она таким тоном, каким обычно сообщают о погоде. — По распоряжению лорда Эдварда. Одевайтесь. Урок начнётся через четверть часа.
Я не стал спорить. По правде говоря, часть меня — та, что всё ещё гудела внутренним звоном после недавнего срыва, — испытала что-то похожее на облегчение.
Учебный зал оказался небольшой, светлой комнатой в западном крыле, заставленной низкими деревянными столами и такими же низкими скамьями. Когда я вошёл, за одним из столов уже сидели трое — не дети, как я почему-то ожидал, а взрослые люди, все в возрасте, все явно из числа замковой прислуги.
— Знакомьтесь, — сказала мадам Гризельда, указывая на них по очереди. — Старый Ференц, конюх. Матильда, кухарка. Дитрих, помощник эконома. Все трое решили, что никогда не поздно выучиться читать и считать. Юный господин присоединится к вашим занятиям.
Я замер, не зная, что сказать. Идея делить парту с конюхом показалась мне настолько неожиданной, что на секунду выбила меня из привычной сдержанности.
— Разве не должен я учиться отдельно? — спросил я, тут же пожалев о собственных словах — они прозвучали слишком высокомерно для человека, который ещё неделю назад рыдал в лесу, ломая деревянный меч.
Мадам Гризельда посмотрела на меня без злобы, но с явным укором.
— Буквы и цифры одинаковы что для наследника, что для конюха, юный господин. Разница появится позже — в том, чему именно вы будете их применять. А пока — садитесь.
Старый Ференц, седой, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, слегка подвинулся, освобождая мне место на скамье, и коротко, беззлобно усмехнулся.
— Не переживайте, юный господин. Я тоже не рад тут сидеть в моём возрасте. Но внучка обещала мне, что перестанет читать мне вслух счета с рынка, если я сам не научусь.
Я невольно улыбнулся — впервые за неделю по-настоящему, без внутреннего контроля.
Урок оказался до смешного лёгким. Буквы, слоги, простейший счёт — всё то, что для взрослого сознания Артёма, проведшего девятнадцать лет за партами куда более сложных предметов, не представляло ни малейшей сложности. Я старался нарочно делать паузы подольше, ошибаться там, где было бы неестественно не ошибиться пятилетнему ребёнку, но, судя по внимательному взгляду мадам Гризельды, которым она иногда одаривала меня после особенно быстрого ответа, обмануть её полностью не удавалось.
— У вас способности, юный господин, — сказала она после третьего урока, задержав меня у двери. — Не по годам.
— Наверное, — уклончиво ответил я.
Она не стала развивать тему, но что-то в её прищуренном взгляде подсказывало: она запомнила это наблюдение.
Через две недели после первого урока грамоты в мою жизнь добавился ещё один учитель — на этот раз исключительно мой, без старой прислуги в компаньонах.
— Манеры, — объявила леди Кассандра, вводя в комнату невысокую, идеально прямую женщину неопределённого возраста в тёмно-лиловом платье с воротником, застёгнутым до самого подбородка. — Это госпожа Ирис. Она будет учить тебя тому, что подобает знать наследнику рода.
Госпожа Ирис оказалась требовательнее мадам Гризельды на порядок. Первый же урок начался не с приветствия, а с разбора того, как именно я вошёл в комнату.
— Заново, — сказала она, едва я переступил порог. — Спина прямая. Подбородок не задран и не опущен. Шаг ровный, без спешки — спешка выдаёт неуверенность, а неуверенность недопустима для того, кто однажды будет представлять свой дом перед чужими глазами.
Я послушно вышел за дверь и вошёл снова.
— Лучше, — коротко признала она, хотя по её лицу нельзя было понять, действительно ли лучше. — Теперь поклон. При встрече с равным по положению — лёгкий наклон головы, не более. При встрече со старшим по титулу — поклон от пояса, задержка на счёт «три». При встрече с королевской особой — колено, взгляд в пол, пока не будет дозволено подняться.
— А если я не знаю, кто передо мной по положению? — спросил я.
— Тогда вы кланяетесь чуть глубже, чем считаете нужным, — ответила госпожа Ирис без тени улыбки. — Излишняя учтивость простительна. Недостаточная — никогда.
Дальше последовали часы: как держать приборы за столом, как обращаться к разным категориям знати — «милорд» и «миледи» для равных по титулу барону и выше, «сир» для рыцарей без земель, «ваша светлость» для герцогов, — как вести светскую беседу, ни разу не коснувшись напрямую ни политики, ни религии, ни личных финансов собеседника, если тот сам не заговорит об этом первым.
Мне не нравилось признавать это, но часть меня — та самая, ответственная, «профессорская», как называл её когда-то Руслан, — находила в этих правилах странное, почти успокаивающее удовольствие. Здесь, в отличие от тренировочного двора, всё подчинялось логике, которую можно было выучить, разложить по полочкам, довести до автоматизма усилием воли, а не непонятным сопротивлением тела.
— У вас хорошая память, юный господин, — заметила госпожа Ирис после недели занятий, с той же скупой, невыразительной интонацией, что и мадам Гризельда прежде. — Не по годам.
Я слышал эту фразу уже второй раз за месяц и начинал подозревать, что рано или поздно кто-то из взрослых замка сложит два и два.
Гарета я не видел почти три недели — с той самой ночи, как поначалу решил, из-за неловкости за собственный срыв. Но однажды, возвращаясь с урока манер через внутренний двор, я заметил его — он стоял у арки, ведущей к тренировочной площадке, облокотившись на стену, и наблюдал за мной издалека. Не подходя. Не окликая.
Я замедлил шаг, но не остановился, сделав вид, что не заметил. Он тоже не подал виду, что я его заметил, — просто продолжал стоять, скрестив руки, пока я не скрылся за поворотом коридора.
Позже, тем же вечером, я случайно услышал обрывок разговора между Гаретом и одним из стражников гарнизона, доносившийся через приоткрытое окно кухни, мимо которой я проходил.
— Думаешь, вернётся к мечу? — спросил стражник.
— Должен, — коротко ответил Гарет. — У него к этому дар, каким бы кривым путём он ни лежал. Просто сейчас лорд решил дать парню вздохнуть. Разумно, по правде говоря.
— А если не вернётся?
Пауза.
— Вернётся, — повторил Гарет, на этот раз тише, будто убеждая скорее самого себя. — Такие, как он, не бросают то, что задело их по-настоящему. Даже если сами того не осознают.
Я тихо отошёл от окна, не желая, чтобы меня заметили подслушивающим, и всю дорогу до своей комнаты размышлял над этими словами. Гарет, оказывается, не забыл обо мне. Просто ждал — так же терпеливо, как ждал полгода назад, наблюдая, как я снова и снова промахиваюсь мимо идеальной траектории.
Мысль о том, что кто-то в этом чужом мире продолжает в меня верить, даже когда я сам не давал для этого поводов, отозвалась во мне странным, неудобным теплом, которое я, как обычно, поспешил задавить прежде, чем оно успело закрепиться.
О беременности леди Кассандры я узнал самым обыденным образом — не из торжественного объявления за ужином, а просто заметив однажды, спускаясь к завтраку, насколько заметно округлился её силуэт под свободным домашним платьем.
— Ты не знал? — удивился слуга, разливавший чай, когда я, видимо, слишком долго задержал взгляд. — Миледи на шестом месяце. Весь замок уже которую неделю обсуждает, кто родится — наследница или ещё один наследник.
Я кивнул, принимая информацию с той же ровной, механической вежливостью, с которой госпожа Ирис учила меня принимать любые новости за столом — ни удивления, ни радости, ни тени какой-либо реакции, способной выдать внутреннее состояние.
По правде говоря, удивляться было нечему. Внутри я не почувствовал ровным счётом ничего — ни радости от будущего брата или сестры, ни тревоги, ни даже простого любопытства. Будто новость касалась какой-то совершенно посторонней семьи, о которой я случайно услышал за соседним столиком в кафе.
За ужином в тот же день леди Кассандра, поймав мой безучастный взгляд, брошенный на её живот, слегка улыбнулась — устало, но тепло.
— Скоро у тебя появится брат или сестра, — сказала она мягко, будто предлагая мне поучаствовать в разговоре, которого я явно избегал начать сам.
— Это хорошо, — ответил я ровно, без единой нотки чувства, которое, по идее, должно было в этот момент прозвучать.
Она внимательно посмотрела на меня — не обиженно, но с той особой грустью, с которой смотрела всегда, натыкаясь на очередную стену внутри меня, — а потом просто кивнула и вернулась к еде, не настаивая на большем.
Лорд Эдвард, сидевший во главе стола, тоже промолчал, но я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на мне — оценивающе, будто он пытался понять, что именно скрывается за моим безразличием: обычная детская незрелость или что-то более глубокое, недоступное его пониманию.
Я не стал ничего объяснять. Просто доел ужин в привычной тишине и, вернувшись в комнату, как обычно, произнёс перед сном имена — мама, отец, Лиза, Руслан, — не позволив себе ни на секунду задуматься о том, что где-то за стеной, в животе женщины, которую я по-прежнему отказывался называть матерью, растёт ещё одна жизнь, которая, в отличие от меня, будет принадлежать этому миру целиком, без остатка, без чужой памяти, тянущей назад.
Может быть, поэтому я и не позволил себе почувствовать ничего.
Слишком легко было представить, как сильно я мог бы позавидовать существу, которому не придётся выбирать между двумя жизнями, потому что для него будет существовать только одна.