Роды начались посреди ночи — я узнал об этом не сразу, а лишь когда меня разбудил не по-детски встревоженный шум за стеной: торопливые шаги, приглушённые голоса, стук двери, повторявшийся снова и снова, будто через мою комнату прогоняли половину замковой прислуги.
Я сел в постели, прислушиваясь. Сквозь толстую каменную стену долетал приглушённый женский стон — не крик, скорее протяжный, сдержанный звук, который заставил меня невольно сжаться.
Заснуть больше не получилось. Я просидел так до самого рассвета, обхватив колени руками, слушая, как за стеной то нарастает, то стихает суета, а один раз — единственный, но пронзительно ясный — раздался звук, от которого меня передёрнуло: короткий, отчаянный крик леди Кассандры, оборвавшийся так же резко, как начался.
Тишина после этого крика длилась, казалось, целую вечность.
А потом послышался другой звук — тонкий, требовательный, совсем не похожий на взрослый голос. Плач. Такой же, каким, по всей видимости, встретил этот мир когда-то и я сам.
Мне разрешили увидеть их только к полудню.
Леди Кассандра лежала в постели, бледная, с тёмными кругами под глазами, но её лицо, когда я вошёл, тут же осветилось той самой улыбкой, которую я так хорошо знал за пять с половиной лет, — усталой, но настоящей.
— Иди сюда, — сказала она тихо, подвигая руку с крохотным свёртком чуть в сторону, чтобы я мог подойти ближе.
Я подошёл. Заглянул в свёрток.
Младенец — красный, сморщенный, с редким пушком тёмных волос на голове — спал, слегка причмокивая губами во сне. Совершенно обычный ребёнок. Совершенно обычное чудо, если верить взглядам всех присутствующих в комнате взрослых, включая отца, который стоял у изголовья кровати с выражением лица, какого я у него прежде не видел, — смесью гордости и почти детского облегчения.
Я смотрел на брата и не чувствовал ничего.
Ни умиления, ни радости, ни даже простого любопытства, которое, по идее, должен испытывать пятилетний мальчик при виде новорождённого. Внутри было пусто и ровно, как всегда, когда речь заходила о вещах, которые полагалось принимать безоговорочно, — семья, дом, принадлежность.
— Хочешь подержать? — спросила леди Кассандра.
— Не сейчас, — сказал я осторожно. — Боюсь уронить.
Это было не совсем ложью. Хотя настоящая причина крылась глубже: часть меня инстинктивно отшатывалась от того, чтобы держать в руках это крохотное существо, которое, в отличие от меня, будет принадлежать этому миру безраздельно, без второй, украденной жизни за плечами.
Леди Кассандра не стала настаивать. Просто снова опустила взгляд на сына — своего первого настоящего, не омрачённого никакой чужой памятью, — и я заметил, как сильно она устала, но не позволяла себе закрыть глаза, будто боялась хоть на секунду упустить это чувство из вида.
— Как назовёте? — спросил я, просто чтобы не молчать.
— Лоуэн, — ответил отец. — В честь деда.
Лоуэн. Ещё одно имя, унаследованное от прошлого рода, — но, в отличие от моего, ничем не похожее ни на что из моей прежней жизни. Простое совпадение почему-то отозвалось во мне лёгким, необъяснимым облегчением.
Следующие дни леди Кассандра почти не вставала с постели — так велел лекарь, восстанавливающийся после родов организм требовал покоя. Замковая жизнь, впрочем, не остановилась: слуги сновали туда-сюда с тёплой водой и свежим бельём, кухарка Матильда, которую я теперь знал по совместным урокам грамоты, готовила специальные укрепляющие бульоны, а сам младенец Лоуэн, судя по доносившемуся из соседней комнаты плачу, требовал внимания практически круглосуточно.
Я не стал держаться в стороне — не из внезапной любви к брату, а потому что не мог забыть тот подслушанный разговор родителей, звучавший в моей голове снова и снова: усталость в голосе матери, её признание, что три года прошло, а я так и не назвал её матерью.
Я не собирался называть её так и теперь. Но кое-что другое я мог сделать.
— Могу принести воды, — предложил я однажды утром, застав в её покоях служанку, разрывающуюся между кувшином, стопкой пелёнок и плачущим свёртком на руках у леди Кассандры.
Служанка удивлённо взглянула на меня, но леди Кассандра, заметив моё предложение, лишь слабо улыбнулась и кивнула.
— Было бы славно, Артур. Спасибо.
Я принёс воды. На следующий день — принёс книгу, которую, по словам мадам Гризельды, леди Кассандра любила читать вслух ещё до моего появления в этой семье, и молча оставил её на прикроватном столике, не сказав ни слова о своих мотивах. Через день — забрал у измученной служанки корзину с грязным бельём и сам отнёс её в прачечную, вызвав недоумённые взгляды дворовых слуг, явно не привыкших видеть юного наследника за подобным занятием.
Я не делал ничего из этого напоказ. Ни разу не сказал вслух ни единого тёплого слова, не назвал её ни мамой, ни хотя бы просто по имени с той интонацией, которая выдавала бы привязанность. Но каждый раз, когда я приносил очередную мелкую помощь, леди Кассандра смотрела на меня чуть дольше обычного — не требуя объяснений, просто фиксируя каждый такой жест где-то внутри, будто складывая маленькие камешки в невидимую копилку.
— Ты не обязан это делать, — сказала она как-то вечером, когда я в очередной раз забрал у неё поднос с пустой посудой, чтобы отнести на кухню.
— Знаю, — сказал я коротко.
Она не стала спрашивать дальше. Просто снова улыбнулась — той же усталой, но настоящей улыбкой — и позволила мне уйти с подносом, не добавив ни слова благодарности, которое могло бы прозвучать слишком громко для того хрупкого равновесия, которое мы оба, кажется, не хотели спугнуть.
Уроки с мадам Гризельдой и госпожой Ирис продолжались параллельно с этим новым, тихим ритуалом заботы — и к исходу двух недель обе учительницы, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же выводу.
— Больше мне нечему вас учить, юный господин, — призналась мадам Гризельда, проверяя очередное упражнение по счёту, безошибочно решённое мной за считаные минуты. — Азы грамоты и математики вы освоили полностью. Дальше — либо более сложные разделы, либо иные предметы вовсе.
Госпожа Ирис высказалась ещё более прямо, наблюдая, как я безукоризненно выполняю весь положенный набор поклонов и форм обращения без единой запинки.
— Признаться, я не встречала ребёнка, который бы усвоил основы этикета настолько быстро, — сказала она, окидывая меня тем же изучающим взглядом, каким смотрела в первый день занятий. — Возможно, дело в том, что вы, юный господин, куда серьёзнее относитесь к жизни, чем полагается в вашем возрасте.
Я не стал ничего отвечать на это замечание — слишком уж близко оно подходило к правде, которую я всё ещё не готов был озвучивать вслух.
Лорд Эдвард, узнав от обеих учительниц о моих успехах, лишь коротко кивнул за ужином, ничего не прокомментировав, — но я заметил, как в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на новую, ещё не до конца осознанную тревогу. Будто он тоже начинал замечать то же самое, что и госпожа Ирис, просто пока не готов был спросить меня об этом напрямую.
Спустя две недели после рождения Лоуэна, когда леди Кассандра уже начала вставать с постели ненадолго, а сам младенец продолжал требовать внимания в любое время дня и ночи, лорд Эдвард объявил за завтраком, что через несколько дней в замок прибудут долгожданные гости.
— Дом Гарлан прибывает послезавтра, — сказал он, отложив письмо, которое, судя по всему, доставили ещё накануне вечером. — Задержались в пути дольше, чем планировали, — размытые дожди на южных перевалах.
Леди Кассандра, всё ещё бледная после родов, но заметно окрепшая, коротко кивнула, окидывая взглядом стол с той особой сосредоточенностью, с которой всегда готовилась к чему-то важному.
— Значит, у нас есть два дня, чтобы подготовить дом к приёму, — сказала она. — И тебя, Артур, — добавила она, взглянув на меня чуть внимательнее обычного, — к встрече с их детьми.
Я промолчал, не до конца понимая, чего именно от меня ждут в этой встрече, но что-то в тоне обоих родителей подсказывало: визит южного дома значит для этой семьи куда больше, чем просто вежливую остановку путников на пути в столицу.