Приглашение пришло от деда — лорда Гидеона Марлоу, известившего о свадьбе дальней кузины по материнской линии, дочери одного из его старых боевых товарищей, выдаваемой замуж за наследника небольшого, но процветающего восточного дома.
— Формально это не наше дело, — заметил отец, зачитывая приглашение за завтраком, — но твой дед настаивает на присутствии всей семьи. Отказ будет выглядеть неучтиво, особенно учитывая, сколько сил он приложил к тому собранию два года назад в твою защиту.
— Значит, едем все вместе, — заключила мама, взглянув на Лоуэна, уже предвкушавшего путешествие с тем восторгом, с каким пятилетние дети предвкушают любое отклонение от привычного распорядка дня.
Свадьба проходила в поместье жениха — обширном, ухоженном имении на восточных землях королевства, куда более многолюдном и пышном мероприятии, чем я ожидал от «дальней родни», как поначалу охарактеризовал невесту отец. Съехались, казалось, представители доброй половины знатных домов королевства — включая, к моему лёгкому неудовольствию, немало торговых семейств, в последние годы получивших дворянство за особые заслуги перед короной в области коммерции.
— Дом Кестрель, — тихо пояснил дед, лорд Гидеон, перехватив мой любопытный взгляд, брошенный на группу богато одетых гостей неподалёку. — Держат монополию на торговлю пряностями с южными землями. Богаче половины присутствующих здесь баронов, но родовитостью похвастаться не могут — оттого крайне болезненно относятся к любым намёкам на разницу между старой кровью и новым золотом.
Я коротко кивнул, не придав этому особого значения, — вплоть до того момента, пока после официальной церемонии, во время более непринуждённой части празднества, ко мне не подошёл мальчик примерно моего возраста, облачённый в вызывающе роскошный, расшитый золотой нитью камзол.
— Наследник Дома Морэн, полагаю? — произнёс он с той наигранной, отрепетированной любезностью, за которой безошибочно угадывалось нечто куда менее доброжелательное. — Виктор Кестрель. Наслышан о вас.
— Приятно познакомиться, — ответил я нейтрально, уже настороженно чувствуя, куда клонится этот разговор.
— Мой отец много общается с бароном Уилфордом, — продолжил Виктор, оглядываясь на своих спутников — двоих других детей знати, явно предвкушавших развлечение, — знаете ли. Забавные истории рассказывает барон. Про наследника, который за долгие годы так и не сумел освоить фамильный клинок своего же собственного дома.
Несколько человек поблизости, привлечённые его нарочито громким тоном, начали оборачиваться в нашу сторону.
— Способности к мечу — не единственное мерило достоинства наследника, — сказал я ровно, стараясь не выдать раздражения. — Хотя, полагаю, вашей семье сложно судить об этом, учитывая, что она получила дворянство не за клинок, а за успешную торговлю специями.
Виктор на мгновение стиснул зубы, явно уязвлённый метким, хоть и вежливо облечённым уколом, — но быстро взял себя в руки, и его следующая фраза прозвучала уже с куда более расчётливой, холодной злостью.
— Впрочем, слышал я и другое, — сказал он, понижая голос ровно настолько, чтобы окружающие ещё внимательнее прислушались, вместо того чтобы отвернуться. — Про крики по ночам. Голоса в голове. Про то, как наследник Морэн однажды чуть не проломил себе череп о стену собственной спальни. Скажите, это правда, что вас держат на снадобьях, чтобы вы не набросились на кого-нибудь в приступе безумия?
Тишина, повисшая вокруг нас в этот момент, показалась мне куда более осязаемой, чем любой удар, — я физически ощутил, как несколько пар глаз, до этого лишь скользивших мимо, теперь остановились прямо на мне, ожидая реакции.
Внутри у меня похолодело — не столько от самого вопроса, сколько от осознания того, насколько далеко успели разойтись слухи о том, что моя семья столь отчаянно пыталась сохранить в тайне. Кто-то — слуга, лекарь, случайный свидетель, — проговорился, и эта проговорка, обрастая с каждым пересказом новыми, всё более уродливыми подробностями, докатилась теперь даже до восточных земель.
Но я не позволил себе дрогнуть внешне — вместо этого, вспомнив холодную, выдержанную манеру отца на совете лордов, я лишь чуть склонил голову, разглядывая Виктора с тем же сдержанным, спокойным интересом, с каким разглядывал бы забавный, но не особо ценный экспонат.
— Занятно, — произнёс я наконец, — что вы находите время интересоваться моим здоровьем настолько подробно. Признаться, я даже польщён такому вниманию со стороны едва знакомого человека.
Кто-то из окружающих сдавленно хохотнул. Виктор нахмурился, явно не ожидав подобного, лишённого паники ответа.
— Я лишь повторяю то, что слышал, — попытался он выкрутиться.
— Разумеется, — кивнул я. — Так же, как и то, что ваша семья, по слухам, до сих пор не может отмыться от обвинений в контрабанде южных специй в обход королевских пошлин пятилетней давности? Тоже просто повторяю то, что слышал, разумеется. Ничего личного.
На этот раз хохотнул уже не один человек — а лицо Виктора мгновенно покрылось красными пятнами неподдельного смущения. Обвинение, судя по его реакции, оказалось куда ближе к правде, чем он рассчитывал когда-либо услышать вслух в подобном обществе.
— Как ты смеешь... — начал он, но договорить не успел.
— Виктор, — раздался резкий, предостерегающий голос — отец мальчика, привлечённый шумом, подошёл ближе, лицо его выражало явное неудовольствие происходящим, хотя было неясно, чем именно он недоволен больше: поведением сына или тем, что скандал разгорелся прилюдно. — Довольно. Извинись перед наследником Морэн и отойди.
Виктор, стиснув зубы, выдавил невнятное, формальное извинение и поспешно ретировался вместе с отцом, оставив меня стоять посреди слегка поредевшей, но по-прежнему любопытствующей толпы.
— Впечатляюще, — заметил знакомый голос сбоку, стоило Виктору скрыться из виду.
Я обернулся — Кайден, которого я не ожидал увидеть на этой свадьбе (хотя, вспомнив о торговых связях его собственного дома, не должен был удивляться), стоял рядом с широкой, одобрительной ухмылкой.
— Не думал, что ты здесь, — сказал я.
— Отец давний друг жениха, — пожал плечами Кайден. — Но забудь об этом — ты только что при всех разделал этого напыщенного индюка Кестреля, даже не повысив голоса. Когда ты успел научиться так драться словами?
— Наверное, примерно тогда же, когда перестал успевать драться мечом, — сказал я с невесёлой, но искренней усмешкой.
Кайден рассмеялся, но быстро посерьёзнел, заметив, видимо, что-то в моём выражении лица, не до конца скрытое напускной невозмутимостью.
— Слухи ведь неправда? — спросил он тише, без прежней бравады. — Про голоса, про то, что тебя держат на снадобьях?
Я замялся, не готовый лгать другу напрямую, но и не готовый выдавать полную правду посреди чужой свадьбы, в двух шагах от десятков любопытных ушей.
— Было тяжёлое время, — сказал я осторожно. — Сейчас лучше. Гораздо лучше.
Кайден внимательно посмотрел на меня, явно уловив недосказанность, но, к его чести, не стал давить дальше.
— Ладно, — сказал он просто. — Если когда-нибудь захочешь рассказать больше — я слушаю. Не для сплетен. Просто потому что ты мой друг, а не только наследник Дома Морэн, над которым можно позлорадствовать.
Я благодарно кивнул, чувствуя, как тёплая, простая преданность этих слов легко перевешивает всю ту ядовитую, расчётливую злобу, которой Виктор Кестрель пытался облить меня минутой раньше.
Отец, узнавший о произошедшем от кого-то из гостей ещё до того, как я успел рассказать сам, нашёл меня чуть позже тем же вечером — в саду поместья, куда я отошёл ненадолго, чтобы перевести дух вдали от гула праздника.
— Слышал о твоей стычке с юным Кестрелем, — сказал он, присаживаясь рядом на скамью.
— Прости, если это создало проблемы, — начал я, но отец покачал головой, не дав договорить.
— Не извиняйся. Я слышал, как именно ты ответил, — сказал он с невольной, короткой усмешкой. — Изящно. Уилфорд, к слову, тоже слышал — и, судя по его лицу, был не в восторге, что его болтливость аукнулась столь публичным конфузом для семейства Кестрель. Возможно, впредь будет осторожнее с тем, что рассказывает случайным собеседникам.
— Слухи всё равно расползлись, — сказал я тише, и вся напускная бравада, с которой я держался перед Виктором и Кайденом, наконец начала спадать, обнажая куда менее уверенное, куда более уязвлённое чувство под ней. — Про голоса. Про снадобья. Люди теперь будут воспринимать меня иначе — не как наследника, который что-то может, а как... сломанного.
Отец долго молчал, обдумывая ответ.
— Люди будут думать что угодно, — сказал он наконец. — Некоторые действительно станут судить тебя по слухам, а не по делам. Но те, чьё мнение имеет значение, — Кайден, дед, твоя мать, я, — видели тебя настоящего. Видели, как ты держишь дом на своих плечах, пока я воюю на границе. Это перевесит любые сплетни в глазах тех, кто действительно важен.
— А в глазах тех, кто не важен? — спросил я.
— В их глазах, — сказал отец с прежней, усталой прямотой, — тебе просто придётся стать достаточно значимым, чтобы их мнение перестало иметь хоть какое-то значение для тебя самого.
Я задумался над его словами, глядя на звёзды над чужим, незнакомым садом, и впервые за этот тяжёлый, изматывающий вечер почувствовал, как острая, свежая боль от публичного унижения постепенно уступает место чему-то более твёрдому, более решительному.
Виктор Кестрель, возможно, и не последний, кто попытается ужалить меня подобным образом. Но, вспоминая собственный ровный, почти небрежный ответ на его выпад, я впервые с гордостью осознал: чем бы ни было то новое, странное сочетание рассудительности, иронии и холодного самообладания, что медленно вызревало во мне все эти годы, — оно, судя по всему, оказалось куда более действенным оружием против подобных нападок, чем любой меч, которым я так и не научился владеть в совершенстве.