Два года — не такой уж большой срок, если считать его цифрами. Но если считать его тем, сколько раз я за это время падал и поднимался снова, он ощущался длиннее, чем вся моя прежняя, взрослая жизнь до того злополучного перекрёстка.
Форма Дома Морэн так и не покорилась мне полностью — та упрямая пара градусов по-прежнему давала о себе знать в особенно сложных связках, — но за эти два года разница между «не получается» и «почти получается» стала настолько тонкой, что Гарет, наблюдая за очередной серией моих ударов минувшей осенью, впервые в жизни произнёс слово, которого я не слышал от него ни разу за все предыдущие годы тренировок:
— Прилично.
Не «сойдёт». Не «уже лучше». Просто — прилично. Для Гарета это было равносильно оде, исполненной хором придворных бардов.
Голоса не возвращались. Ни разу за эти два года — хотя лекарь Освальд по-прежнему настаивал на ежегодном осмотре у мастера Верена, а сам я, просыпаясь по утрам, всё ещё ловил себя на коротком, почти незаметном мгновении внутренней тишины, за которую каждый раз безмолвно благодарил неизвестно кого.
Лоуэну исполнилось три — шумный, любопытный, обожающий задавать вопросы быстрее, чем кто-либо успевал на них ответить, ребёнок, повсюду таскавшийся за мной с упрямой преданностью, свойственной только младшим братьям. Маму я называл мамой теперь так же естественно, как дышал, — то первое, неловкое усилие давно растворилось в привычке, которая перестала ощущаться усилием вовсе.
А сегодня мне исполнялось восемь лет.
Праздник, по настоянию отца, устроили скромный — только семья, Гарет да пара ближайших слуг, — но именно эта скромность делала вечер по-настоящему тёплым, лишённым той натужной торжественности, которая часто сопровождает подобные даты в знатных домах.
— С днём рождения, — торжественно провозгласил Лоуэн, вручая мне явно самостоятельно, без помощи взрослых, слепленную из глины фигурку, отдалённо напоминавшую то ли меч, то ли странную птицу, определить точнее не представлялось возможным. — Я сам сделал!
— Это прекрасно, — искренне сказал я, принимая подарок с той серьёзностью, которой заслуживал труд трёхлетнего скульптора. — Это меч?
— Дракон, — обиженно поправил Лоуэн.
— Конечно, дракон, — тут же исправился я под сдержанные смешки родителей. — Самый грозный дракон, какого я видел.
Мама подарила мне книгу — не учебный трактат, а настоящий, переплетённый в тиснёную кожу роман о странствиях, — вместе с коротким, но прочувствованным пожеланием, чтобы у меня наконец нашлось время читать не только ради знаний, но и ради удовольствия. Отец же протянул небольшой свёрток, в котором, к моему изумлению, оказался новый меч — не деревянный тренировочный, а настоящий, тонкий, идеально сбалансированный клинок, явно выкованный на заказ под мой рост и вес.
— Не для сражений, — уточнил отец, заметив моё удивление. — Для тренировок следующего уровня. Гарет считает, что тебе пора привыкать к весу настоящей стали.
Я взял клинок в руки, ощущая непривычную тяжесть — не подавляющую, а скорее многообещающую, — и почувствовал, как что-то внутри отзывается тихим, глубоким удовлетворением.
— Спасибо, — сказал я, и слово это, произнесённое искренне, без малейшей доли прежней настороженности, далось мне легче, чем далось бы два года назад любое другое проявление благодарности этой семье.
Гарет, до этого молча наблюдавший за раздачей подарков, протянул мне последний свёрток — куда более потрёпанный на вид, перевязанный простой бечёвкой.
— От меня скромнее, — сказал он с кривой усмешкой. — Но по-своему полезнее прочего.
Внутри оказался потрёпанный, явно не новый, но тщательно сохранённый дневник в кожаном переплёте — исписанный убористым, чужим почерком, полный набросков стоек, схем движений, коротких заметок.
— Это дневник моего собственного учителя, — пояснил Гарет, заметив мой недоумевающий взгляд. — Того, кто когда-то тоже не подходил ни под одну существующую форму и был вынужден искать что-то своё. Не спеши с этим — просто держи под рукой. Может, однажды пригодится.
Я не нашёлся с ответом сразу — лишь крепко сжал потрёпанный переплёт, чувствуя, как это простое, невзрачное подношение весит куда больше любого другого подарка, полученного в тот день.
Письмо от Кайдена — как оказалось, единственное, что он успел выслать заранее, зная, что сам приехать не сможет из-за зимней распутицы на южных дорогах, — пришло с той же характерной неаккуратностью почерка, что и предыдущее.
«С днём рождения, старик! Восемь лет — это уже почти взрослый, скоро придётся вести себя прилично, мне тебя жаль. Элоиза передаёт поздравления и говорит, что помнит своё обещание — расскажет тебе всё при следующей встрече, когда бы она ни случилась. Я, как обычно, без понятия, о чём речь, но раз сестра довольна, буду довольным тоже. Готовься к спаррингу следующим летом — на этот раз я тренировался по-настоящему, без шуток».
Я улыбнулся, откладывая письмо в сторону, — обещание Элоизы по-прежнему оставалось загадкой, но теперь, впервые, я подумал о ней не с тревогой, а с любопытством, лишённым прежнего груза собственных нерешённых тайн.
Праздник близился к концу, когда во внутреннем дворе раздался стук копыт — не привычный, будничный звук, а нечто иное: три всадника в форме королевских гонцов, чьи плащи были украшены гербом короны, спешивались у самых ворот с той срочностью, которая безошибочно свидетельствовала об официальном, не терпящем отлагательств деле.
Отец вышел встречать их лично, оставив праздничный стол, и я, вопреки требованиям этикета, поднялся следом, движимый неясной, тревожной интуицией.
Старший из гонцов, спешившись, извлёк из седельной сумки свиток, скреплённый массивной королевской печатью, и с подобающей случаю торжественностью протянул его лорду Эдварду.
— Указ его величества, — произнёс гонец. — Для всех домов северных и западных пределов королевства. Срочно и безотлагательно.
Отец сломал печать, развернул свиток, и по мере того, как его взгляд скользил по строчкам, лицо его становилось всё мрачнее.
— Прочти вслух, — тихо попросила подошедшая мама, обнимая за плечи прижавшегося к ней Лоуэна.
Отец откашлялся и начал читать — размеренным, официальным тоном, каким читают документы государственной важности:
«Волей и властью Короны, доводится до сведения всех благородных домов северных и западных пределов:
Собранные за минувший год свидетельства — исчезновения путников и торговцев, разорение приграничных поселений, использование запрещённой магии против представителей закона и порядка — с достаточной ясностью указывают на организованную, скоординированную деятельность общества, именующего себя Орденом Забвения.
Означенный Орден объявляется врагом Короны. Всем лордам приграничных земель надлежит немедленно усилить бдительность, укрепить оборону вверенных им территорий и без промедления докладывать о любых свидетельствах присутствия означенного Ордена — символике, изустных свидетельствах, необъяснимых происшествиях — напрямую в столицу.
Всем лордам северных пределов надлежит явиться на совет в столицу к первому снегу для координации дальнейших действий Короны против означенной угрозы.
Да хранит Корона свои земли и свой народ».
Тишина, повисшая во дворе после того, как отец закончил читать, показалась мне самой плотной из всех, что я когда-либо переживал.
— Орден Забвения, — тихо повторила мама, крепче прижимая к себе Лоуэна. — Название звучит... намеренно.
— Возможно, потому что так и есть, — мрачно отозвался Гарет, подошедший ближе и разглядывающий свиток через плечо лорда Эдварда с плохо скрываемым узнаванием. — Организованность западных мародёров. Пропавшие торговцы у нашего собственного брода. Беспокойство животных на постах. Всё это время это была не череда случайностей.
Отец медленно свернул свиток, глядя куда-то вдаль, за пределы крепостных стен, туда, где горы постепенно растворялись в вечерних сумерках.
— Первый снег, — произнёс он тихо. — Значит, у нас есть месяц, чтобы подготовиться к худшему.
Я стоял рядом, сжимая в одной руке потрёпанный дневник неизвестного учителя, в другой — рукоять нового, ещё не опробованного клинка, и чувствовал, как всё моё существо, столько лет разрывавшееся между двумя жизнями, двумя именами, двумя наборами воспоминаний, вдруг на мгновение застыло в единой, отчётливой мысли.
Восемь лет прошло с той дождливой ночи на перекрёстке. Восемь лет — с той золотистой, слепящей вспышки нового мира.
И, судя по всему, самое сложное в этой истории ещё только начиналось.
— Ну что, — произнёс я вслух, сам удивившись неожиданной, суховатой иронии в собственном голосе, — насколько я понимаю, отпраздновать спокойный день рождения было бы слишком просто для меня?
Гарет уставился на меня с нескрываемым изумлением, будто услышал что-то невозможное из уст восьмилетнего мальчика. Отец же, вопреки мрачности момента, вдруг усмехнулся — коротко, невесело, но искренне.
— Кажется, — заметил он, — ты начинаешь взрослеть не только телом.
Я и сам не был до конца уверен, откуда взялась эта фраза — сухая, почти циничная, совершенно не в духе того осторожного, вечно сдержанного мальчика, каким я был ещё год назад. Но, произнеся её, я вдруг ощутил странное, тревожное узнавание — будто где-то на границе между Артёмом и Артуром наконец начала проступать третья, отдельная личность, рождённая на стыке обеих.
Тот, кем я, возможно, только начинал становиться.
Взглянув в темнеющее небо, где уже проступали две бледные, едва заметные луны, я думал не о доме на дождливом перекрёстке, оставшемся в прошлом навсегда, — я думал о том, что бы это ни было, Орден Забвения, приближающийся к границам моего нового дома, я, кажется, впервые за восемь лет был по-настоящему готов встретить его не в одиночку.