Голоса не возвращались.
Не сразу, не за одну ночь я решился в это поверить — первую неделю после того страшного случая я просыпался по утрам с невольно напряжённым, ожидающим слухом, будто готовясь в любую секунду снова услышать знакомый, ненавистный шёпот. Но проходил день за днём, а внутри царила лишь обычная, ничем не потревоженная тишина — та самая, которую прежде я, кажется, вовсе не умел ценить, пока не потерял её на несколько недель подряд.
Рана на голове заживала медленнее, чем хотелось бы, — Освальд настоял на недельном постельном режиме, а затем ещё на двух неделях, когда мне позволялось разве что медленно прогуливаться по коридорам замка, но никак не возвращаться к тренировкам. Я, к собственному удивлению, не особо возражал. Тело всё ещё чувствовало себя чужим, слабым сосудом, которому требовалось время, чтобы снова стать привычным инструментом, а не источником постоянной тревоги.
— Доброе утро, мама.
Слово далось мне на удивление легко в то утро — куда легче, чем я мог представить неделей раньше, — и всё же каждый раз, произнося его, я ощущал лёгкую, непривычную дрожь где-то внутри, будто до сих пор не до конца верил, что имею на это право.
Леди Кассандра — нет, просто мама, — поднимала на меня взгляд каждый раз с одинаковым, тщательно сдерживаемым выражением, в котором смешивались радость и осторожность, будто она боялась спугнуть эту новую, хрупкую привычку излишним восторгом.
— Доброе утро, — отвечала она неизменно ровным голосом, хотя пальцы её на краю чашки чуть заметно вздрагивали при каждом повторении этого простого, ежедневного ритуала.
Между нами теперь возникла странная, немного неловкая нежность — та, что появляется между людьми, слишком долго державшими дистанцию, а теперь не совсем понимающими, как правильно вести себя в новой близости. Я то и дело ловил себя на непривычном порыве взять её за руку просто так, без повода, — и тут же смущённо одёргивал себя, не зная, уместно ли это, — а она, кажется, испытывала похожее смущение с другой стороны, слишком часто извиняясь за мелкие, ничего не значащие проявления заботы, будто до сих пор боялась показаться навязчивой.
— Прости, — сказала она однажды, поймав себя на том, что в третий раз за завтрак поправляет мне воротник рубашки. — Просто отвыкнуть сложнее, чем привыкнуть, наверное.
— Всё в порядке, — сказал я, и, вопреки собственной привычке скрывать подобные порывы, неловко, но искренне добавил: — Мне нравится.
Она моргнула, явно не ожидав такого прямого признания, а затем улыбнулась — той самой, светлой, ничем не омрачённой улыбкой, какой я не видел у неё уже очень давно.
Письмо от Кайдена пришло спустя две недели — судя по неровному, торопливому почерку и обилию клякс, написанное явно второпях, без черновика.
«Артур, ты идиот, — начиналось послание без каких-либо вступительных любезностей. — Отец рассказал, что ты чуть не проломил себе голову о стену. Ты хоть представляешь, как глупо это звучит? "Наследник без магии, зато мечник" — а потом чуть не умирает, ударяясь головой, как баран. Элоиза сказала, что я не должен так шутить, но раз ты жив достаточно, чтобы прочитать это письмо, значит, шутить уже можно, верно?»
Я невольно рассмеялся вслух, впервые за долгое время испытывая лёгкость, не омрачённую ни тревогой, ни скрытым вторым смыслом.
«В общем, поправляйся быстрее, — продолжалось письмо. — Я тренируюсь каждый день, чтобы в следующий раз надрать тебе зад без всякой жалости к твоей больной голове. Элоиза передаёт привет и говорит, что надеется однажды рассказать тебе что-то важное, когда сама будет готова — не спрашивай меня, что это значит, я сам без понятия, у неё вечно свои тайны.
Твой друг, Кайден.
P.S. Отец говорит, что если ты снова попытаешься удариться головой о стену, он лично приедет и надерёт уши тебе, а заодно и Гарету, за то, что не уследил вовремя. Так что не пытайся, ладно?»
Я перечитал письмо дважды, чувствуя, как грубоватый, беззлобный юмор Кайдена странным образом действует на меня целительнее любого снадобья мастера Верена.
Гарет, узнав о письме, потребовал зачитать его вслух — и, дослушав до конца, разразился коротким, но искренним смехом, редким гостем на его обычно сдержанном лице.
— Хороший парень, — заключил он, покачав головой. — Грубый, но правильный.
— Ты тоже теперь надираешь мне уши? — спросил я с притворной опаской.
— Ещё чего, — фыркнул Гарет. — Но раз уж отец Кайдена грозится приехать специально ради этого, буду следить за тобой ещё внимательнее прежнего. Считай это официальным предупреждением.
Мы сидели во внутреннем дворе — впервые за долгое время просто сидели, без тренировки, без напряжённых разговоров, — и Гарет, разглядывая меня прищуренным, изучающим взглядом, вдруг спросил куда серьёзнее обычного:
— Как рука?
Я поднял ладонь, покрутил запястьем, проверяя.
— Слушается, — сказал я, и это была чистая правда. — Полностью.
— Хорошо, — тихо произнёс он, и в этом единственном слове снова прозвучало то самое, невысказанное облегчение, что и в то утро в коридоре. — Через неделю вернёмся к тренировкам. Медленно. Без формы для начала — просто разомнём тело.
— Договорились.
Отец в те дни стал непривычно, почти неловко внимателен — то заглядывал в мою комнату без особого повода, просто убедиться, что всё в порядке, то предлагал совместные прогулки по крепостной стене, во время которых мы, по большей части, просто молчали, глядя на горы, — но само это молчание, лишённое прежнего напряжения, ощущалось теплее любых слов.
— Я боялся, — признался он однажды, во время одной из таких прогулок, глядя куда-то вдаль, на заснеженные вершины хребта. — По-настоящему боялся, впервые за долгое время. Не за дом. Не за наследие. За тебя.
— Знаю, — сказал я тихо.
— Тот разговор, который мы так и не закончили до конца, — продолжил он, — про пощёчину, про Лоуэна... Я хочу, чтобы ты знал: та ночь всё расставила по местам куда яснее, чем любые слова. Ты мой сын. Не вариант. Не запасной план. Сын.
Я не нашёлся с ответом сразу — просто протянул руку, коротко сжимая его ладонь, лежавшую на каменном парапете стены, — и он ответил тем же, крепким, безмолвным пожатием, куда более красноречивым, чем любые дальнейшие извинения.
Спустя месяц после той страшной ночи, когда рана на голове окончательно зажила, оставив после себя лишь тонкий, едва заметный шрам под волосами, вся семья собралась на ужин во внутреннем саду — тёплый, безветренный вечер, редкая роскошь для северных гор даже в разгар лета.
Лоуэн, уже уверенно топая на своих коротких ножках, носился между цветочными клумбами, то и дело падая на мягкую траву под общий, беззлобный смех взрослых, а мама — я всё ещё привыкал к этому слову, но каждый раз оно давалось чуть легче предыдущего — ловила его в объятия, кружа над головой, пока он не заходился восторженным, звонким визгом.
— Артур! — позвал Лоуэн, требовательно протягивая ко мне пухлые ручки. — Ещё, ещё!
Я подхватил его, покружил, как только что делала мама, — осторожно, помня о недавней слабости, но с искренним удовольствием, — и его заливистый, беспричинный детский смех отозвался во мне чем-то настолько простым и светлым, что на мгновение я забыл вообще о существовании голосов, снадобий, врачебных предупреждений, скрытых тайн собственного происхождения.
Просто вечер. Просто семья. Просто дом.
Отец, наблюдавший эту сцену со своего места за столом, поймал мой взгляд и коротко улыбнулся — той самой, редкой, ничем не омрачённой улыбкой, — а мама рядом с ним тихо произнесла что-то, чего я не расслышал издалека, но что заставило его рассмеяться в голос.
Я опустил Лоуэна на землю, позволяя ему снова умчаться в погоню за бабочкой, и на мгновение замер, оглядывая эту простую, ничем не примечательную картину — сад, семью, тёплый летний вечер, — впервые за очень долгое время ощущая не тревогу перед неизвестным будущим, а нечто куда более редкое и драгоценное.
Спокойствие.
Хрупкое, возможно, временное — но настоящее.