Дни после случая с Лоуэном текли внешне почти так же, как прежде, — уроки с мастером Освальдом, самостоятельные пробежки на рассвете, редкие, но уже не такие ледяные обмены взглядами с леди Кассандрой за завтраком. Она больше не заговаривала о том утре напрямую — ни разу, как и обещала, — но что-то неуловимо изменилось в том, как она смотрела на меня теперь: чуть дольше задерживала взгляд, чуть реже отводила глаза первой.
Я по-прежнему не был готов признать вслух, что случайность была не совсем случайностью. Но, по крайней мере, перестал мысленно вычёркивать тот эпизод из памяти, как делал прежде почти со всем, что грозило пробить брешь в старательно возводимой стене.
Тревога пришла в замок в один из обычных, ничем не примечательных дней — с торговым караваном, поднявшимся по горной дороге позже обычного, уже в сумерках, и заметно поредевшим по сравнению с тем, каким он выходил из деревни неделей раньше.
Я узнал об этом случайно, возвращаясь с урока истории через внутренний двор, — заметил непривычную суету у ворот: несколько встревоженных торговцев, спешно заводивших повозки внутрь стен, хотя обычно караванщики предпочитали останавливаться в деревне внизу, а не подниматься до самого замка.
— Двоих недосчитались, — донёсся до меня обрывок разговора одного из торговцев со стражником у ворот. — Ушли вперёд проверить брод и не вернулись. Мы полдня искали, пока не стемнело окончательно.
— Волки? — спросил стражник без особой тревоги в голосе, будто вопрос был чистой формальностью.
— Может, и волки, — торговец понизил голос, хотя я, стоя чуть поодаль в тени арки, продолжал прекрасно его слышать. — Только волки следов не путают. Мы прошли то место — ни крови, ни клочка одежды. Будто оба просто... шагнули и исчезли.
Стражник промолчал дольше, чем следовало бы для человека, действительно считающего происшествие пустяком.
— Доложу капитану, — сказал он наконец, уже без прежней небрежности в голосе.
Я не стал задерживаться дальше — торговец, заметив, видимо, моё присутствие, тут же перевёл взгляд на меня, и в его глазах явственно читалось нежелание, чтобы ребёнок услышал больше, чем следовало. Я послушно двинулся дальше, но обрывок разговора застрял во мне занозой, не желающей вытаскиваться.
За ужином в тот вечер отец был необычно молчалив — куда молчаливее обычной сдержанности, свойственной ему по характеру. Леди Кассандра, судя по её напряжённым, коротким взглядам в его сторону, уже была в курсе произошедшего с караваном, но за столом, при мне, тема так и не всплыла напрямую.
Лишь ближе к концу ужина, когда я, доев, уже собирался встать из-за стола, отец вдруг заговорил — не со мной, а со слугой, стоявшим у двери.
— Пусть капитан гарнизона удвоит ночные патрули на южной дороге, — сказал он тихо, но достаточно отчётливо, чтобы я расслышал каждое слово. — И передай на дальние заставы: если кто-то заметит нечто необычное после заката, сообщать немедленно, вне зависимости от часа.
— Что-то серьёзное, милорд? — спросил слуга.
— Пока не знаю, — коротко ответил отец. — Именно поэтому хочу знать больше, а не меньше.
Слуга поклонился и вышел. Я задержался у двери чуть дольше необходимого, делая вид, что поправляю манжету рукава, — привычка, отточенная месяцами подслушанных разговоров, которую я, к собственному стыду, так и не сумел до конца искоренить.
— Думаешь, снова? — тихо спросила леди Кассандра, едва слуга скрылся за дверью.
Отец не ответил сразу.
— Не знаю, — повторил он так же тихо, как говорил слуге, хотя в этот раз в голосе прозвучало что-то куда более личное, куда менее сдержанное. — Надеюсь, что нет. Но патрули на границе докладывали о похожем беспокойстве животных ещё неделю назад. Я не придал этому значения. Возможно, зря.
— Эдвард...
— Не сейчас, Кассандра, — он бросил быстрый, предостерегающий взгляд в мою сторону — и я, поняв, что моё присутствие наконец замечено, поспешил выйти из зала, прежде чем разговор оборвался окончательно.
Той ночью, лёжа в темноте своей комнаты, я долго размышлял над обрывками услышанного, пытаясь сложить их в единую картину, — и постепенно, слово за словом, в памяти всплыло то, что я, казалось, давно похоронил под грудой куда более личных переживаний.
Ночь моего рождения. Стражник у двери, доложивший что-то отцу шёпотом. Короткий, ничего не объясняющий ответ отца: «Ничего, что должно войти сюда».
Тогда, пятилетним младенцем, я не придал этим словам никакого значения — слишком занятый собственным, куда более насущным ужасом от внезапного пробуждения в чужом теле. Но теперь, спустя годы, соединив тот давний обрывок с сегодняшним разговором о пропавших торговцах, беспокойных животных и удвоенных патрулях, я впервые ощутил нечто похожее на настоящую, взрослую тревогу — не за себя, а за то, что происходит где-то за пределами моей маленькой, замкнутой на собственных переживаниях жизни.
«Ничего, что должно войти сюда».
Может быть, тогда, пять лет назад, что-то уже пыталось. И, возможно, теперь, спустя годы, оно подступало снова — на этот раз чуть ближе, чуть настойчивее, чем прежде.
Я не знал, что именно это было. Не знал, стоит ли вообще пытаться узнать, учитывая, с какой тщательностью взрослые вокруг оберегали меня от подобных тем. Но, засыпая в ту ночь, я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что мир, в который меня забросило против воли, куда больше и опаснее, чем узкий, привычный периметр замковых стен, деревенского рынка и семейных драм, в которых я так долго был поглощён исключительно собственной болью.
Где-то там, за горами, за пределами всего знакомого, что-то действительно происходило.
И рано или поздно — я чувствовал это с той же ясностью, с какой чувствовал холод горного воздуха по утрам, — мне предстояло узнать, что именно.