Головная боль началась на второе утро после разговора с лекарем — сперва тупая, ноющая, не сильнее обычной усталости, но к полудню она превратилась в нечто настолько острое, что я не смог удержать в руке даже ложку за обедом.
К вечеру я уже не вставал с постели.
Следующие дни слились в один долгий, мучительный туман, из которого память выхватывала лишь отдельные, разрозненные вспышки.
Вот я лежу, свернувшись клубком, прижимая ладони к вискам, будто это могло удержать голову от раскалывания на части. Вот леди Кассандра меняет холодный компресс на моём лбу, что-то тихо приговаривая, — слов я не разбираю, только интонацию, ту самую, которой она убаюкивала меня когда-то давно, в самую первую ночь моей новой жизни. Вот лекарь Освальд, склонившись надо мной, светит в глаза тонким лучом, задаёт вопросы, на которые я не в силах ответить членораздельно.
А потом была кровь.
Это случилось на третий день — резкий, выворачивающий спазм где-то в глубине живота, а следом рвотный позыв, от которого я едва успел склониться над тазом, который заботливо поставили у кровати. То, что вышло, оказалось не просто содержимым желудка — тёмно-алые прожилки, слишком яркие, слишком настоящие, чтобы их можно было принять за что-либо иное.
Леди Кассандра закричала — не громко, скорее задушенно, будто крик застрял у неё в горле раньше, чем успел вырваться полностью. В комнату ворвался отец, следом — лекарь, и дальше всё смешалось в череду встревоженных голосов, прикосновений, суеты, через которую я с трудом продирался сознанием, слишком слабым, чтобы удержать хоть одну связную мысль дольше пары секунд.
Голоса начались в ту же ночь.
Сперва — просто шёпот, неразборчивый, будто кто-то говорил в соседней комнате сквозь толстую стену. Я списывал это на жар, на бред, на естественное следствие болезни. Но шёпот не утихал — наоборот, с каждым часом становился отчётливее, ближе, пока не превратился в узнаваемый, знакомый голос.
«Я просто хотел жить».
Я зажал уши руками, зная — понимая где-то на самом краю сознания, — что это бессмысленно, что голос звучит не снаружи, а где-то глубоко внутри черепа, там, куда ладони не могли дотянуться при всём желании.
«Хоть один день. По-настоящему своим».
— Замолчи, — прошептал я, хотя рядом никого не было, кто мог бы услышать эту просьбу. — Пожалуйста, замолчи.
Голос не замолкал. Он повторялся, снова и снова, сплетаясь с тупой, пульсирующей болью в висках, пока грань между звуком снаружи и звуком внутри не стёрлась окончательно, и я, не выдержав, не помня себя от отчаяния, ударился затылком о деревянное изголовье кровати — резко, один раз, — будто физическая боль могла заглушить ту, другую, невыносимую.
Ощущение оказалось настолько парадоксально облегчающим, что я замахнулся снова.
Второй удар не состоялся — чьи-то руки перехватили меня за плечи прежде, чем голова коснулась дерева, крепко, до боли сжимая, удерживая на месте.
— Нет! — раздался голос Гарета, оказавшегося рядом быстрее, чем я успел осознать его присутствие в комнате. — Нет, парень, только не так.
Он держал меня, пока я вырывался, всхлипывая, бормоча что-то бессвязное про голоса, про то, что нужно заставить их замолчать любой ценой, — держал крепко, но бережно, не давая причинить себе новый вред, пока постепенно, очень постепенно, дрожь в моём теле не начала стихать.
Тем временем, в коридоре у покоев Артура
Леди Кассандра стояла, прижавшись спиной к холодной каменной стене, зажимая рот ладонью, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания. Лорд Эдвард стоял рядом, неподвижный, как статуя, — но кулаки его были сжаты настолько крепко, что костяшки побелели.
— Это не обычная болезнь, — произнёс лекарь Освальд, выйдя из комнаты с осунувшимся, посеревшим лицом. — Я исчерпал всё, что знаю. Мне нужна помощь более сведущего человека.
— Кто? — глухо спросил лорд Эдвард.
— Храмовый лекарь в столице, о котором я говорил. Мастер Верен. Он разбирается в вопросах, которые выходят за рамки обычной медицины — в болезнях разума, духа. Если это то, о чём я думаю...
— О чём вы думаете? — резко спросила леди Кассандра, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Пока не готов сказать точно, — уклончиво ответил Освальд. — Не хочу пугать вас домыслами. Но чем быстрее мастер Верен окажется здесь, тем лучше для мальчика.
Лорд Эдвард коротко кивнул и, не говоря больше ни слова, направился к лестнице — отдавать распоряжения о немедленной отправке гонца в столицу, о лучших лошадях, о том, чтобы дорогу проделали в рекордные сроки, чего бы это ни стоило.
Мастер Верен прибыл спустя шесть дней — сухопарый, немолодой мужчина с проницательными, будто видящими насквозь глазами, облачённый в простую, но опрятную храмовую рясу. Меня к тому времени голоса терзали уже почти не переставая, а тело то и дело сотрясали приступы необъяснимой слабости, будто что-то изнутри медленно, но верно вытягивало из меня силы.
Осмотр длился долго — куда дольше, чем осмотр Освальда. Мастер Верен задавал вопросы тихим, спокойным голосом, ощупывал виски, запястья, что-то бормотал себе под нос на незнакомом, гортанном языке, а один раз, коснувшись моего лба ладонью, вдруг замер, будто наткнулся на что-то неожиданное.
— Внутренний конфликт, — сказал он наконец, обращаясь уже не ко мне, а к собравшимся у двери родителям и Гарету. — Глубокий, застарелый, куда более серьёзный, чем обычная детская тревога. Часть его существа противостоит другой части. Эта борьба истощает тело быстрее, чем оно способно восстанавливаться.
— Можно ли это остановить? — тихо спросила леди Кассандра.
— Замедлить — да, — осторожно ответил мастер Верен. — Я оставлю снадобья, которые облегчат симптомы, приглушат голоса, дадут телу время на восстановление. Но излечить полностью... — он покачал головой. — Этот конфликт коренится не в теле, а глубже. Пока мальчик сам не найдёт способ примириться с тем, что происходит внутри него, снадобья будут лишь отсрочкой, не решением.
Слова эти, произнесённые вслух чужим, посторонним человеком, отозвались во мне странной, горькой узнаваемостью. Он не знал правды — не мог знать, — но каким-то образом безошибочно нащупал самую суть.
Спустя два дня после отъезда мастера Верена, когда голоса наконец немного отступили под действием оставленных им снадобий, а я, обессиленный, но в сознании, лежал в постели, до меня донёсся стук копыт нескольких лошадей во внутреннем дворе — куда больше, чем обычно сопровождало случайного гонца.
Я не мог встать, чтобы посмотреть, — но леди Кассандра, заглянувшая проведать меня чуть позже, объяснила без утайки, впервые за всю болезнь не пытаясь смягчить правду.
— Прибыл твой дедушка, — сказала она. — Лорд Гидеон Марлоу, мой отец. И следом — лорд Гарлан с сыном.
— Зачем? — спросил я слабым голосом.
Она замялась, и в этой заминке я прочитал больше, чем она успела бы объяснить словами.
— Нужно принять решение, Артур, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова. — О будущем дома. О том, кто станет его наследником, если... — она не договорила, но я понял без продолжения.
— Если я не поправлюсь, — закончил я за неё.
Она не стала отрицать. Просто крепко сжала мою ладонь, и в её глазах впервые за всё время болезни я увидел не только тревогу за меня, но и что-то похожее на страх — за собственное будущее, за будущее всей семьи, зависшее в эти дни на волоске.
Тем временем, в большом зале Лунного Пика
За длинным дубовым столом расселись пятеро: лорд Эдвард, мрачный и осунувшийся сильнее обычного; леди Кассандра, стиснувшая руки на коленях так крепко, что побелели костяшки; лорд Гидеон Марлоу — высокий, седой старик с тростью, которую он держал не столько для опоры, сколько по старой привычке, оставшейся с военных лет; и лорд Гарлан с Кайденом, приехавшие, как объяснил сам лорд, «не вмешиваться, а быть в курсе», учитывая крепнущую дружбу между наследниками обоих домов.
— Я не понимаю, зачем вообще спешить с подобным разговором, — первым нарушил тишину лорд Гидеон, стукнув тростью об пол для убедительности. — Мальчику плохо, да. Но мастер Верен не сказал, что он умирает. Замена наследника — решение, которое не отменяется одним росчерком пера, если мы поторопимся, а потом Артур поправится.
— Никто не спешит, отец, — тихо возразила леди Кассандра. — Но Эдвард обязан рассмотреть все возможности. Дом не может остаться без чёткого порядка наследования, если...
— Если что? — резко перебил лорд Гидеон. — Договаривай, Кассандра. Если он умрёт? Или если он окажется недостаточно удобным наследником, раз уж мы вспоминаем и ту историю с мечом?
Леди Кассандра вспыхнула, но не нашлась с ответом. Лорд Эдвард, до этого молчавший, наконец заговорил — тяжело, каждое слово будто давалось ему через силу.
— Я не собираюсь менять порядок наследования, — произнёс он твёрдо. — Не сейчас. Не из-за болезни, природу которой мы даже толком не понимаем. Лоуэну нет ещё и года. Даже если бы я хотел рассмотреть такую возможность всерьёз, для этого попросту нет оснований — ни один ребёнок в этом возрасте не готов принять на себя подобный груз, случись что с Артуром.
— Тогда зачем было созывать это собрание вообще? — спросил лорд Гарлан, до этого молчавший, с искренним недоумением.
— Затем, — глухо ответил лорд Эдвард, — что если Артур не поправится... совсем... дому всё равно понадобится ясность. Не сейчас. Но однажды. Я предпочитаю, чтобы эта ясность существовала заранее, а не рождалась в панике.
Лорд Гидеон долго разглядывал зятя тяжёлым, изучающим взглядом, а затем медленно кивнул, будто удовлетворившись услышанным объяснением.
— Разумно, — признал он неохотно. — Хотя я по-прежнему считаю, что вы поторопились с самим созывом. Мальчику нужно, чтобы семья верила в его выздоровление, а не считала запасные варианты у него за спиной.
— Мы верим, — резко сказала леди Кассандра. — Именно поэтому я и хочу, чтобы этот разговор закончился сегодня же, раз и навсегда, без возможности возвращаться к нему снова при первой же неудаче.
За столом повисла тяжёлая, неловкая тишина. Кайден, всё это время сидевший тихо рядом с отцом, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди взрослых разговоров о жизни и смерти его друга, вдруг подал голос — тихо, но твёрдо:
— Он поправится, — сказал он с той упрямой, детской уверенностью, которая не признаёт статистики и осторожных медицинских оговорок. — Артур не из тех, кто сдаётся. Я его знаю.
Слова мальчика, произнесённые без всякой политической расчётливости, свойственной остальным взрослым за столом, неожиданно разрядили повисшее напряжение. Лорд Гидеон коротко, невесело усмехнулся.
— Устами младенца, — пробормотал он. — Хорошо. Пусть будет так, как решил Эдвард. Никаких изменений в порядке наследования. Пока.
Собрание закончилось без окончательного, письменного решения — лишь молчаливым, напряжённым согласием оставить всё как есть, отложив самый страшный вопрос на неопределённое будущее, которое, как надеялся про себя каждый из присутствующих, никогда не наступит.