— Ниже клинок. Сильнее разворот.
Я услышал это в то утро, кажется, в сотый раз — если не считать все предыдущие месяцы, где счёт шёл на тысячи. Гарет стоял напротив, привычно опершись на свой меч, и в его голосе не было ни злости, ни особого нетерпения. Просто усталая, ровная констатация факта, повторяемая изо дня в день с тем же успехом, что и вчера, и позавчера, и полгода назад.
Я развернулся. Опустил клинок. Ударил.
Мимо. На те же самые пару градусов, будто кто-то невидимый держал мою руку на привязи и методично оттягивал её в сторону в самый ответственный момент.
— Ещё раз, — сказал Гарет.
Что-то во мне — то самое, что я долгие месяцы удерживал за зубами усилием, недоступным обычному пятилетнему ребёнку, — вдруг качнулось, как перегруженная полка, готовая обрушиться от последней добавленной книги.
— Ещё раз, — повторил Гарет, не заметив перемены.
Я ударил снова. Мимо.
— Плечо. Смотри на плечо, а не на клинок.
— Я смотрю! — вырвалось у меня резче, чем я собирался.
Гарет приподнял бровь, но промолчал, явно давая мне шанс взять себя в руки. Я не воспользовался этим шансом.
— Я смотрю на твоё плечо каждое утро уже полгода! — голос сорвался на середине фразы, стал тоньше, детским, совсем не тем ровным, контролируемым тоном, который я так старательно поддерживал всё это время. — Я делаю всё, что вы говорите! Каждый раз одно и то же! И каждый раз одно и то же не получается!
— Артур...
— Не называйте меня так!
Я даже сам не понял, откуда вырвались эти слова — будто прорвало плотину, которую я строил вокруг себя четыре с половиной года, камень за камнем, вечер за вечером, с той самой ночи, когда впервые открыл глаза в чужом, слишком ярком свете. Гарет замер, явно не ожидав такой реакции, а я, не давая себе остановиться, замахнулся деревянным мечом — не на него, а просто вниз, в каменные плиты двора, изо всех своих детских сил, будто это могло что-то исправить.
Клинок треснул с сухим, неприятным звуком. Не переломился до конца, но трещина прошла через весь ствол, и деревянная рукоять осталась в моих ладонях, дрожащих, покрытых свежими мозолями поверх старых.
— Я не хочу, — сказал я, и голос дрожал уже откровенно, без остатка прежнего контроля. — Я не хочу больше учить этот дурацкий стиль. Не хочу вставать на рассвете. Не хочу, чтобы плечо было ниже, а разворот сильнее. Не хочу быть восьмым, девятым, каким угодно поколением!
Слёзы потекли неожиданно, будто их прорвало вместе со словами, и я, кажется, впервые за всё время в этом теле не пытался их сдержать. Гарет сделал шаг ко мне, протягивая руку — не то успокоить, не то остановить, — но я уже развернулся и побежал.
Не к замку. В противоположную сторону — через распахнутые ворота внутреннего двора, мимо ошарашенных стражников на посту, вниз по каменной тропе, ведущей к подножию хребта, туда, где начинался редкий сосновый лес.
— Артур! — донёсся сзади голос Гарета, встревоженный, уже без прежней невозмутимости. — Стой!
Я не остановился.
Не знаю, сколько я бежал. Достаточно долго, чтобы лёгкие начали гореть, а холодный горный воздух — обжигать горло при каждом вдохе. Тропа давно закончилась, сменившись бездорожьем, корнями и мокрыми от весенней влаги камнями, и в какой-то момент я просто рухнул на землю под раскидистой сосной, прижав колени к груди, и заплакал уже по-настоящему — так, как не позволял себе плакать ни разу с той самой ночи в чужом, золотистом свете.
Плакал не из-за сломанного меча. Не из-за формы Дома Морэн, будь она проклята со всеми своими восемью поколениями.
Плакал, потому что впервые за долгое время перестал держать спину прямо. Перестал быть кем-то другим, кроме испуганного, уставшего пятилетнего тела, которому надоело притворяться взрослым каждую секунду каждого дня.
Постепенно, по мере того как рыдания стихали, на смену им пришло что-то другое — тягучее, сладко-горькое чувство, знакомое по прежней жизни лучше, чем что-либо в этом мире.
Ностальгия.
Я закрыл глаза, прислонившись спиной к шершавой коре сосны, и позволил себе — впервые без немедленного отдёргивания, без паники за ускользающую память — просто вспоминать.
Руслан, делящий со мной единственную булочку на двоих, потому что денег больше ни на что не хватало, а мы всё равно смеялись, будто это была самая богатая трапеза на свете. Его дурацкая привычка спорить с преподавателями по любому поводу просто ради удовольствия от спора. То, как он однажды две недели подряд звал меня «профессор» только потому, что я один раз правильно ответил на сложный вопрос по истории.
Мама, которая всегда знала, когда у меня плохой день, ещё до того, как я успевал произнести хоть слово, — просто по тому, как я снимал куртку в прихожей. Отец — настоящий отец, — который звонил каждый вечер по дороге со стройки, даже если разговор длился всего двадцать три секунды, потому что для него было важно не содержание разговора, а сам факт, что оба голоса ещё звучат в трубке.
Лиза. Её нелепая переписка про шапку, которую я так и не научился носить. Кружка с нарисованным котом. Тепло, с которым она умела ругаться так, что это звучало как забота, а не как претензия.
И оценки. Странно, но именно об этом я подумал в последнюю очередь — а ведь именно этим гордился больше всего перед смертью. Последний семестр в колледже я закрыл лучше, чем когда-либо прежде. Годы упрямой, метoдичной работы наконец начали приносить плоды: пересдачи закончились, преподаватели начали узнавать меня в лицо не по опозданиям, а по правильным ответам. Я был на пороге чего-то — какого-то нового уровня себя, до которого не успел дотянуться. Всего на один перекрёсток не успел.
Всё это было настоящим. Заслуженным. Моим — без всяких оговорок, без чужих родов, восьми поколений и формы, которая упрямо не желала мне подходить.
А здесь я был никем. Пятилетним ребёнком с чужим лицом, чужим именем, чужой семьёй, которая ждала от меня того, чем я не мог стать, сколько бы ни старался.
Слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз тише, без прежней истерики. Я сидел под сосной, глядя, как небо над горами медленно меняет цвет — сначала бледнеет к вечеру, потом наливается тёмным пурпуром, — и не двигался с места, пока не стало по-настоящему холодно.
Только тогда я понял, насколько сильно продрог. И насколько сильно стемнело.
Дорога назад далась куда тяжелее, чем бегство. Ноги затекли от долгого сидения на холодной земле, темнота между соснами казалась гуще и опаснее, чем днём, а откуда-то издалека, со стороны хребта, доносился протяжный вой — не то ветра, не то чего-то менее безобидного.
Я дошёл до ворот замка уже глубокой ночью, дрожащий, промокший от вечерней сырости, с исцарапанными о ветки ладонями. У ворот горели факелы — гораздо больше, чем обычно в это время, и вокруг них толпились люди: стражники, слуги, несколько человек из ближайшей деревни, судя по простой одежде и наспех надетым тёплым плащам.
При виде меня толпа зашумела. Кто-то крикнул в сторону замка — предположительно, чтобы сообщить о находке. Несколько стражников бросились ко мне, и я только сейчас, глядя на их измождённые, встревоженные лица, начал понимать масштаб произошедшего.
Они искали меня. Не просто гарнизон замка — вся округа.
Лорд Эдвард появился в воротах спустя всего несколько секунд, будто ждал именно там, — без плаща, несмотря на ночной холод, с лицом, белым от гнева и чего-то ещё, что я поначалу не сумел распознать.
Я остановился в паре шагов от него, опустив голову, и уже открыл рот, чтобы произнести заготовленные, дрожащие слова извинения.
— Прости меня, я...
Удар пришёлся сбоку, по щеке — не сильный по меркам взрослого мужчины, но для меня, пятилетнего, оглушительный, отбросивший голову в сторону и заставивший в ушах зазвенеть. Я упал бы, если бы не устоял на ногах чудом, вцепившись пальцами в собственную одежду.
Толпа у ворот стихла мгновенно, будто выключили звук.
— Ты хоть представляешь, — голос лорда Эдварда дрожал, но не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости, — что ты сделал?
Я молчал, прижимая ладонь к горящей щеке, слишком ошеломлённый, чтобы ответить.
— Я поднял на ноги весь гарнизон, — продолжил он, и с каждым словом голос набирал силу, эхом отражаясь от каменных стен двора. — Я поднял деревню. Люди, которые должны были спать перед завтрашней работой в поле, вместо этого час за часом обшаривали лес в темноте, потому что мой сын решил, что ему можно исчезнуть без единого слова, без предупреждения, в горах, где по весне сходят оползни, а по ночам бродят звери, которых ты даже не видел никогда!
— Я не подумал... — прошептал я.
— Не подумал, — повторил он с горькой издёвкой. — Наследник Дома Морэн не подумал. Будущий защитник этих земель не подумал о том, что его исчезновение поднимет на ноги всех, кто отвечает за его жизнь.
Он навис надо мной — высокий, широкоплечий, впервые за всё время выглядящий по-настоящему пугающим, а не просто сдержанно строгим.
— Ты хоть понимаешь, что было бы, найди тебя не мы? Что было бы, если бы ты сломал ногу в темноте, один, за много часов ходьбы от ближайшего жилья? Что было бы с твоей матерью, если бы к утру мы нашли не тебя, а...
Он не договорил. Резко замолчал, будто сам испугался собственных слов, и на мгновение в его глазах — там, за яростью, — мелькнуло что-то, слишком похожее на настоящий, животный страх, который он изо всех сил пытался спрятать под гневом.
— Так не подобает вести себя наследнику этого рода, — сказал он глухо, уже тише. — Ни при каких обстоятельствах. Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть каждую тренировку. Но ты не имеешь права исчезать вот так, без единого слова, заставляя целую деревню бросать свои дома посреди ночи ради поисков.
Я стоял, не поднимая головы, чувствуя, как щека медленно наливается тупой болью, а внутри — где-то глубже, там, где ещё минуту назад плескалась тёплая, спокойная ностальгия по прежней жизни, — разливалось совсем другое чувство. Холодное. Одинокое.
За спиной лорда Эдварда, в дверях главного зала, показалась леди Кассандра — бледная, с наспех накинутым на плечи пледом, будто выбежала прямо с постели. Увидев меня, она рванулась было вперёд, но замерла на полпути, переводя взгляд с моего лица на лицо мужа — и что-то в этом взгляде заставило лорда Эдварда мгновенно остыть, будто на него вылили ушат холодной воды.
Он посмотрел на собственную руку — ту самую, что мгновение назад ударила меня, — и на его лице впервые за весь этот разговор промелькнуло что-то похожее на растерянность.
Но извиняться он не стал. Просто выпрямился, коротко произнёс: «В свою комнату. Немедленно», — и первым развернулся, направляясь обратно в замок, оставив меня одного посреди двора, под чужими взглядами, с горящей щекой и пустотой внутри, которая не желала заполняться ни старыми воспоминаниями, ни этим новым, чужим домом.