— Сегодня мы спускаемся в деревню, — объявила госпожа Ирис в то утро, вместо привычного «доброе утро, юный господин» и разбора моей осанки у двери.
Я удивлённо поднял на неё взгляд.
— Манеры не заканчиваются за стенами замка, — пояснила она, заметив моё недоумение. — Наследник, который не понимает, откуда берётся золото в казне его дома, — плохой наследник. Одевайтесь теплее. Мы идём не одни.
У ворот, когда я спустился, меня уже ждали трое детей — все чуть старше меня, все явно из семей местных вассалов или зажиточных землевладельцев, судя по добротной, хоть и не роскошной одежде. Госпожа Ирис коротко представила их: Йохан, сын управляющего соседним владением, серьёзный мальчик лет семи с вечно нахмуренными бровями; сёстры-погодки Хельга и Брин, дочери мелкого барона откуда-то с восточных предгорий, обе светловолосые, обе смотревшие на меня с нескрываемым любопытством, — видимо, слухи о странном наследнике Морэнов, не подходящем ни магии, ни фамильному стилю, добрались и до соседних владений.
— Юный господин Артур, — представила меня госпожа Ирис. — Присоединится к вашему уроку сегодня.
Йохан коротко кивнул, оценивающе оглядев меня. Хельга улыбнулась. Брин, младшая, спряталась за спину сестры, разглядывая меня исподтишка.
Дорога вниз, к деревне, петляла по склону хребта — узкая, каменистая тропа, местами скользкая от весенней влаги. Деревня открылась внезапно, за очередным поворотом: десятка два бревенчатых домов, теснившихся вокруг небольшой площади, где по утрам, как объяснила госпожа Ирис, собирался рынок.
— Смотрите внимательно, — сказала она, останавливая нас у края площади. — И слушайте.
Рынок оказался куда более оживлённым, чем я ожидал от небольшого горного поселения. Торговцы раскладывали товар прямо на расстеленных тканях или сколоченных наспех прилавках: мешки с зерном, вязанки лука, глиняная посуда, отрезы грубой шерстяной ткани, вяленое мясо, сушёные травы. Голоса сливались в привычный гул торга — где-то спорили о цене, где-то, наоборот, смеялись, ударяя по рукам в знак заключённой сделки.
— Кто скажет мне, сколько стоит мешок муки в этом месяце? — спросила госпожа Ирис, оглядывая нас четверых.
— Два медяка? — неуверенно предположила Хельга.
— Было два медяка прошлой осенью, — поправила госпожа Ирис. — Сейчас, после того как в низине случился недород, цена выросла почти вдвое. Три с половиной медяка, если повезёт сторговаться. Это важно понимать, дети: то, что стоило дёшево вчера, не обязательно будет стоить так же завтра. Урожай, война, дальность перевозки — всё это отражается на цене хлеба быстрее, чем на любом другом товаре.
Она провела нас через весь рынок, останавливаясь у разных прилавков, объясняя, почему соль здесь стоит дороже, чем в прибрежных землях, откуда её привозят («каждая миля пути через горы прибавляет к цене»), почему шерстяная ткань местного производства дешевле привозного шёлка вдвое, а хорошая сталь для инструментов — почти в десять раз дороже обычного железа.
— Земля даёт вам ренту не потому, что вы родились в замке наверху, — сказала она, понизив голос настолько, чтобы услышали только мы четверо. — Она даёт вам ренту, потому что вы, как наследники, однажды будете отвечать за то, чтобы эта деревня не голодала зимой, чтобы урожай не сгнил без охраны на пути к рынку, чтобы налоги не разоряли тех, кто их платит. Тот, кто не понимает цену мешка муки, не поймёт и цену собственных решений.
Я слушал внимательнее, чем ожидал от себя сам. Что-то в этом уроке — куда более практическом, куда более приземлённом, чем абстрактные формы поклонов и титулов, — неожиданно напомнило мне о прежней жизни: не университетскими лекциями, а скорее той студенческой бедностью, которую мы с Русланом делили пополам вместе с одной-единственной булочкой. Я знал цену деньгам не понаслышке — просто с другой стороны прилавка.
— Юный господин Артур, — вдруг обратилась ко мне госпожа Ирис, заметив, видимо, моё непривычно сосредоточенное лицо. — Вы хотите что-то добавить?
Я на мгновение замялся, не уверенный, стоит ли выдавать знания, которых пятилетний наследник, по идее, знать не должен.
— Просто подумал, что тем, кто продаёт муку подороже, приходится тяжелее всего объяснять покупателям, почему цена выросла, — сказал я осторожно, стараясь звучать как можно более по-детски рассудительно. — Люди злятся не на недород. Люди злятся на того, кто стоит перед ними с товаром.
Госпожа Ирис посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.
— Верно подмечено, — сказала она наконец. — Гнев редко бьёт туда, откуда действительно исходит причина.
Йохан, до этого державшийся отстранённо, впервые взглянул на меня с чем-то похожим на уважение. Хельга просто улыбнулась шире.
На следующий день всё вернулось в привычное русло: поклоны, титулы, порядок рассадки за столом в зависимости от ранга гостей. Мы не спускались в деревню больше — госпожа Ирис объяснила, что подобные вылазки происходят раз в несколько недель, не чаще, а остальное время следует посвящать теории.
Тренировочный двор я по-прежнему обходил стороной. Не намеренно — просто маршрут между учебным залом и моей комнатой не проходил через восточную часть замка, и я, к собственному удивлению, не искал повода туда заглянуть. Деревянный меч так и остался лежать где-то в кладовой, треснувший, невостребованный.
Мать, как я узнал куда позже, чем следовало бы, в те дни почти не спала.
Я случайно услышал разговор родителей поздно вечером, проходя мимо приоткрытой двери в их покои, — не подслушивал специально, просто шаги сами замедлились, стоило узнать напряжённые интонации.
— Мы поторопились, Эдвард, — говорила леди Кассандра, и в голосе слышалась усталость, чуть смазанная на грани с непривычной резкостью. — Четыре года. Ему было всего четыре года, когда мы поставили перед ним меч и назвали это его судьбой.
— Он показал способности, — тихо возразил лорд Эдвард.
— Способности — не значит готовность, — она словно с трудом сдерживала голос от того, чтобы не сорваться на крик. — Мы возложили на него восемь поколений ожиданий прежде, чем он вообще успел понять, кто он такой в этом доме. Неудивительно, что он сломался.
Повисла долгая пауза.
— Я ударил его, — глухо сказал лорд Эдвард. — Я знаю. Я не оправдываюсь. Но я не могу забрать этот удар назад, как бы ни хотел.
— Я не о пощёчине, — резче сказала леди Кассандра. — Хотя и о ней тоже. Я о том, что ты — мы — с самого начала видели в нём не ребёнка. Мы видели наследника. Продолжение рода. А он даже не... — она осеклась, будто сама испугалась того, что собиралась произнести вслух.
— Даже не что? — тихо спросил лорд Эдвард.
Долгая тишина.
— Даже не называет меня матерью, — наконец произнесла она едва слышно. — Три года прошло с тех пор, как он начал говорить, Эдвард. Три года. Ни разу.
Я замер за дверью, чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой, болезненный узел. Часть меня хотела немедленно уйти, не слушать дальше. Другая часть — та, что всё ещё помнила девятнадцать лет собственной, отдельной жизни, — осталась стоять, будто прикованная к месту чужой болью, которую я, сам того не желая, причинял каждый день, просто существуя рядом.
— Может быть, ему нужно больше времени, — сказал лорд Эдвард после паузы. — Не с мечом. С нами.
— А если времени не хватит? — спросила она едва слышно. — Если он так и останется для нас чужим, сколько бы лет ни прошло?
На этот вопрос лорд Эдвард не ответил ничего. Я тихо отошёл от двери, впервые в жизни искренне жалея, что вообще решил в тот вечер идти этим коридором.
Спустя два дня в замок прибыл гонец — уставший, забрызганный дорожной грязью всадник, требовавший немедленной аудиенции с Гаретом. Я узнал об этом случайно, встретив во дворе взволнованную суету слуг.
Гарет вышел к гонцу сам, принял свёрнутое, запечатанное воском письмо, прочитал его молча, стоя посреди двора, и его лицо — обычно невозмутимое, разве что слегка насмешливое — вдруг стало совершенно серьёзным, почти мрачным.
— Мне нужно уехать, милорд, — сказал он лорду Эдварду, который вышел на шум следом за мной. — Незамедлительно.
— Что случилось? — спросил отец, нахмурившись.
Гарет ответил не сразу — заметно подбирая слова, явно решая, сколько можно сказать вслух.
— Дело личное, милорд. Не связанное с домом Морэн. Прошу простить внезапность.
Лорд Эдвард долго смотрел на него, будто хотел спросить прямо, но в итоге лишь коротко кивнул.
— Возвращайся, когда сможешь. Твоё место здесь останется за тобой.
Гарет коротко поклонился — мне показалось, чуть более почтительно, чем требовал его статус наёмного мастера меча, — и уже через час покинул замок верхом, не оглянувшись ни разу, ни словом не объяснив мне, что за письмо заставило его так спешно уехать.
Я долго смотрел ему вслед с балкона, чувствуя странную, необъяснимую пустоту — будто с его отъездом исчезла последняя ниточка, связывавшая меня с тем упрямым, неподатливым тренировочным двором, куда я всё равно, рано или поздно, знал, придётся вернуться.
На семнадцатый день с того утра, когда госпожа Ирис впервые повела нас в деревню, в замок пришло письмо совсем иного рода — не спешное, не запечатанное тревогой, а торжественное, с золотой тесьмой и оттиском чужого герба: два скрещённых копья на фоне восходящего солнца.
— Дом Гарлан, — произнёс лорд Эдвард за завтраком, разворачивая свиток и пробегая его глазами. Тон его при этом заметно изменился — стал более собранным, почти настороженным. — Южные земли. Богаче нас втрое, если верить последним отчётам о торговле.
— Чего они хотят? — спросила леди Кассандра, отставив чашку.
— Пишут, что направляются с визитом в наши края в следующем месяце, — ответил отец, продолжая читать. — По пути в столицу. Просят гостеприимства на несколько дней.
Он поднял взгляд от письма — сначала на жену, затем, неожиданно, на меня.
— У них есть дочь, — добавил он ровным, почти нарочито будничным тоном. — Примерно твоего возраста, Артур.
Я промолчал, не до конца понимая, зачем мне сообщают эту деталь и почему отец произнёс её именно таким тоном — будто она значила куда больше, чем просто светская вежливость.
Леди Кассандра, впрочем, поняла сразу — я заметил, как её взгляд быстро скользнул от мужа ко мне и обратно, а на лице отразилось что-то среднее между тревогой и осторожным расчётом.
Никто не стал ничего объяснять мне в тот день. Но письмо с золотой тесьмой так и осталось лежать на столе до конца завтрака, и я, доедая кашу в непривычной тишине, впервые за долгое время почувствовал: где-то на горизонте моей маленькой, размеренной жизни в этом замке начинает собираться что-то, чего я пока не могу разглядеть до конца.