Профессор Джин был уверен в одном чувстве.
Он хотел сделать Ёнхву счастливой.
И тут же наткнулся на дилемму.
«Смогу ли я правда сделать её счастливой, при этом сохраняя наши отношения “отец и дочь”?»
Возможно, это и возможно.
Но проблем выглядело слишком много.
Не нужно искать другие примеры — что если сегодня…
Кто-то видел, как они целовались в переулке…
Как это объяснять?
И наоборот — если их отношения изменятся…
Сначала все решат, что профессор Джин сошёл с ума.
Но не привыкнут ли потом?
Или все разом отвернутся?
«…»
Второй вариант казался куда вероятнее.
Профессор Джин и так не был человеком, который дорожит связями, но если он потеряет ещё больше знакомых, его уже сложно будет назвать «социальным животным».
Поэтому «хочу сделать Ёнхву счастливой» и стало мучительной дилеммой.
Сохранять нынешние отношения — значит рано или поздно пошатнуть счастье Ёнхвы.
Принять перемены — значит мгновенно устроить хаос вокруг них.
— Профессор. Почему вы так зависли?
— Думаю кое о чём.
— Когда вы со мной играете, вы должны смотреть на меня.
Шурх.
Ёнхва обвила хвостом его запястье и прижалась ближе.
Видя, как она сияет, профессор Джин вдруг задумался: а не мучают ли её такие же вопросы?
— Ёнхва.
— Да?
— Если бы я принял твои чувства…
— Мне бы это понравилось.
— Нет, я не принимаю. Я говорю: если бы это случилось.
— Да, если бы это случилось?
— Разве тебе не стало бы тяжело жить?
Раньше Ёнхва говорила, что они могут сбежать вместе.
Но это было бы непросто.
Ёнхва — Почётный Кардинал с Имперской картой, на которой стоит королевская печать.
Она слишком ценна, чтобы новость о любви к собственному отцу разлетелась.
Её наверняка начали бы отговаривать, а если бы она не послушалась — могли бы лишить статуса.
Как бы высока ни была власть, открыто идти против доктрин Церкви Небесного Бога и жить «гордо» невозможно.
Сбежать и жить под чужими личинами?
Это работало бы только какое-то время.
Неудобно жить всю жизнь, постоянно меняя облик.
Профессор Джин не мог не думать: всё ли Ёнхва взвесила?
— Будет неудобно.
Как и ожидалось, Ёнхва прекрасно понимала.
Она столько построила за последние годы.
И могла потерять всё в один миг.
— Но я же вам говорила, разве нет?
В отличие от профессора Джина, в глазах Ёнхвы не было ни капли колебаний.
— Мне нужен только вы, профессор. Хоть на голую снежную гору, хоть в огненные ямы ада — мне главное, чтобы вы были рядом.
— Не думаю, что я прожил настолько грешную жизнь, чтобы попасть в ад.
— Это просто образное выражение.
— Хм…
Теперь стало окончательно ясно.
Любовь Ёнхвы была безусловно тяжёлой.
Тяжёлой настолько, что она выбирала профессора Джина, не глядя, что окажется на другой чаше весов.
И при такой решимости…
Профессор Джин почувствовал лёгкое сожаление.
«А если бы я не усыновил её сразу?»
Если бы вместо того, чтобы поспешно записывать её в семью, он бы несколько лет растил её дома, наблюдая…
Стал бы он сейчас так непривычно колебаться?
Хотя прошлое не изменить.
«От этого голова раскалывается».
Мысль о том, что, возможно, тогда стоило поступить иначе, снова и снова возвращалась.
* * *
Думать «надо было сделать так тогда» — абсолютно бесполезно.
Особенно когда ситуацию уже не изменить.
Профессор Джин, на миг забывший это, быстро пришёл в себя.
Он пришёл на свидание, чтобы наблюдать свои чувства.
Фестиваль ещё не закончился — времени на бесплодные мучения нет.
Пора перестать делать бессмысленные вещи и двигаться дальше.
— Куда теперь?
— Я хочу вот это!
— Чуррос?
Профессор Джин посмотрел на ларёк с чуррос, куда показывала Ёнхва.
С самого начала, вместо того чтобы наслаждаться палатками, она постоянно высматривала еду.
— Ты не наелась?
— Для перекусов всегда место найдётся. Я тогда просто не буду ужинать!
— Всё равно… ты ешь слишком много.
Для неё это было необычно.
И не как «отец», а просто как человек — он волновался, не станет ли ей плохо.
— Вы меня осуждаете?
— Я бы назвал это заботой.
— Со мной всё нормально, не переживайте. И вообще, когда ещё я попробую фестивальную еду?
Ёнхва всегда готовила дома.
Таких перекусов у неё почти не было.
Профессор Джин не запрещал ей специально, но с жизнью «дом — Академия — дом» у неё действительно было мало шансов столкнуться с такими лакомствами.
— Вы правда откажете лисе, которая в детстве рылась по мусоркам, если она просит небольшой перекус…?
Ёнхва распахнула глаза и надела жалобное выражение лица.
— Ты сейчас жмёшь все чит-кнопки, да?
Даже для профессора Джина комбо «печальное прошлое + милый голос + влажные глаза» было невозможно игнорировать.
Он купил ей только что обжаренные чуррос.
Хрусть.
— Вау! Это тоже вкусно!
Ёнхва радостно виляла хвостом, откусывая кусочки.
Пока они так гуляли по «фестивалю еды»…
— Тут так тихо.
— Это палатка исповеди.
Они подошли к палатке, которую держали верующие Церкви Небесного Бога.
Возможно потому, что она не вписывалась в праздничный дух, её поставили в стороне, и посетителей было мало.
Профессор Джин уже собирался пройти мимо, не придавая значения.
— Может, зайдём туда?
— Внезапно?
Ёнхва потянула его за рукав.
Зачем идти на исповедь, если они ничего плохого не сделали…
Пока он так думал...
— У вас сейчас очень всё запутано в голове, профессор.
— …
— Исповедь не только для тех, кто сделал что-то плохое. Давайте попробуем легко?
Ёнхва доброжелательно объяснила: они идут из-за профессора Джина.
Когда она так явно о нём заботилась, отказаться стало бы неловко.
— Тогда зайдём.
— Ура!
Они вместе вошли в палатку исповеди.
— Да пребудет с вами благодать Небесного Бога. Если вы пришли на исповедь, проходите в любую свободную комнату.
Едва они вошли, верующий в чисто-белом проводил их взглядом и подсказал.
— Я буду ждать у входа, когда вы закончите.
— Хорошо.
Профессор Джин и Ёнхва разошлись и вошли в разные комнаты.
Внутри исповедальня была простой.
Стул и тонкая перегородка с отверстием размером с кулак.
Лиц друг друга не видно, но говорить можно спокойно.
Профессор Джин тихо сел…
— Да пребудет с вами благодать Небесного Бога. Какой грех привёл вас сюда в такой прекрасный день?
С той стороны прозвучал знакомый голос.
— Святая?
— …Я не знаю, кто вы, но в исповедальне нельзя называть другого человека.
Хотя они не так много разговаривали, этот голос профессор Джин слышал несколько раз.
Святая Серафина.
Та самая Святая, которая вместе с Ёнхвой создала «Божественное Облако», похоже, даже во время фестиваля слушала исповеди студентов.
— Прошу прощения. Я — Джин.
— П-профессор…?! А, нет. Вам тоже нельзя представляться в исповедальне…!
— А. Вот как.
Каким-то образом он нарушил два запрета подряд.
Даже если они будут делать вид, что не узнали друг друга, поздно: они уже узнали.
— Вы двое и в этом похожи… Так что привело вас сюда?
Серафина простонала.
— Я не совершал греха… Нет, возможно, совершу. У меня тревожно на сердце.
— Я не знаю, что происходит, но давайте выговоримся и попросим прощения у Небесного Бога.
— Всё началось с того…
Профессор Джин рассказывал шаг за шагом.
Как усилились соблазнения Ёнхвы в последнее время.
Как он почувствовал нечто особенное.
Как он вышел на свидание, чтобы понять это.
Как тревоги стало больше, а решения не появилось.
Даже зная, кто с другой стороны, возможно, потому что лица не видно, слова лились легко.
— …вот и всё.
Высказавшись, он понял.
Ему не нужно немедленное решение.
Ему просто нужен был слушатель.
Если проговорить мысли вслух, а не держать только в голове, они сами начинают выстраиваться — и сердце успокаивается.
— Спасибо, что выслушали. Тогда я—
— П-подождите. Вам нужно услышать мой ответ.
— Разве на этом не всё?
Он думал, что исповедь — это «сказал и ушёл».
Но, видимо, пока он не услышит ответ, исповедь не завершена.
Профессор Джин снова сел.
— Хааа… взаимно…? Это вообще разрешено…?
Серафина тяжело вздохнула и сказала что-то непонятное.
— Что вы имеете в виду?
— Эм… В общем, с моей точки зрения всё довольно ясно.
— Правда?
— Значит, вы в конфликте, да? Хотите сохранить отношения «отец и дочь», но чувствуете, что из-за этого не сможете сделать Ёнхву счастливой.
— Да.
— Понимаю. Я это понимаю, но…
Серафина простонала и очень долго подбирала слова.
— Давайте честно. Без оправданий про исследования и будущее. Давайте посмотрим только на ваши чувства к Ёнхве.
— Хорошо.
Посторонние мысли действительно мешали ему увидеть свои чувства.
И даже стало легче — будто Святая теперь поможет прямо.
— Во-первых, вы сегодня пошли с Ёнхвой на свидание, чтобы наблюдать свои чувства.
— Да.
— Вы уложили волосы и привели одежду в порядок, решив «раз уж делать — то нормально».
— Да.
— На свидании вы не остановили Ёнхву, когда она вас поцеловала.
— Верно.
— Вздох… Даже вы не можете быть объективны, когда речь о ваших собственных делах.
Серафина вздохнула с каким-то сожалением и продолжила.
— Это так ведёт себя человек, который хочет остаться «отцом и дочерью»?
— Это…
— С моей точки зрения — совсем нет. Я не должна говорить такое как Святая, но…
Серафина помедлила и всё же заключила.
— Если вы правда дорожите Ёнхвой, разве не лучше перестать рационализировать и выразить себя как следует…?
Это не то, что должна говорить Святая, которая ставит доктрины Церкви выше всего.
Но как подруга Ёнхвы — это то, что она могла сказать.
И её слова ударили профессора Джина, словно молотком по затылку.
— …
Профессор Джин не смог вымолвить ни слова.
Он застыл на месте надолго.