Разеаль продолжал крушить камень еще несколько мгновений, пока его нога наконец не замерла. Последний тяжелый удар пришелся по уже разбитому помосту с гулким треском, отколов очередной кусок укрепленной плиты, после чего в разрушенный тронный зал медленно вернулась тишина. В воздухе вокруг него клубилась серая пыль, поднимаясь к высокому потолку, пока мелкие обломки мрамора продолжали осыпаться с расколотого постамента и разбитой стены, в которую намертво впечатался золотой трон.
Разеаль стоял посреди этого погрома. Его плечи тяжело вздымались и опускались, дыхание было хриплым и прерывистым от бешенства, которое он только что вымещал на камне. Кулаки все еще были сжаты вдоль тела, но постепенно, шаг за шагом, дыхание начало выравниваться.
Он поднял голову и уставился в потолок, замерев без движения — словно наконец выплеснул достаточно злости, чтобы услышать мысли, все еще терзавшие его рассудок. Картина из повозки никуда не делась. Она стояла перед глазами, куда бы он ни посмотрел, но теперь бушевавшее в груди безумие улеглось настолько, что он смог отчетливо различить еще один голос.
[Чего ты так взъелся, хост? Успокойся. Немедленно.]
Голос Виллея зазвучал в его голове без малейшего намека на сочувствие или мягкость, которых можно было бы ждать от кого-то другого. Он был ровным, почти раздраженным — словно горе Разеаля казалось системе бессмысленной истерикой, которая и так затянулась чересчур надолго.
Прежде чем Разеаль успел что-то возразить, Виллей продолжил, и с каждым словом его тон становился все жестче:
[Ты в этом даже не виноват. Ты лишь дал этим людям выбор: остаться или уйти. Они знали, чем рискуют, переступая границу, и все равно предпочли уйти. В ту секунду, когда они покинули твое королевство, ты как монарх перестал нести за них ответственность. Так что завязывай злиться, страдать, беситься или в каком ты там сейчас жалком состоянии находишься. Серьезно, хост? На войне ты уже положил тысячи жизней. Какая разница, если к ним добавилось еще несколько?]
Разеаль медленно опустил взгляд от потолка и посмотрел на обломки под ногами. Челюсти его сжались, но на этот раз крушить он ничего не стал.
"То была война, Виллей." Глухо отозвался он. Дыхание его выровнялось, пока он заставлял себя расправить плечи:
"Те люди сами решили выйти на поле боя. Они пришли с оружием в руках. Шли убивать, прекрасно зная, что могут погибнуть и сами. Они осознанно шагнули навстречу опасности." Его взгляд скользнул по растрескавшемуся полу, но видел он не камень. Он видел крошечные детские ручки под горой отрубленных конечностей. Видел матерей, стариков и детей, утрамбованных в повозки.
"А эти люди были невиновны. Они никого не пытались убить. Не вели войну. Они всего лишь искали другое место для жизни. И в этом есть разница."
[Да плевать.] С неприкрытым пренебрежением отмахнулся Виллей, словно эта разница не имела никакого значения перед лицом общей картины:
[Разве не таков был твой план с самого начала? Ты говорил, что хочешь развязывать войны, захватывать королевства и в итоге подчинить себе весь мир. И что, ты собираешься так убиваться каждый раз, когда кто-то гибнет? Ты всерьез веришь, что на выбранном тобой пути обойдется без смертей?]
[Если ты действительно на это рассчитываешь, то ты пиздец какой наивный. Люди будут умирать. Куда больше, неизмеримо больше, чем сейчас. Они будут страдать, рыдать, терять все и погибать. Это не какая-то случайная оплошность, которую можно каждый раз предотвратить. Это неизбежность, нравится тебе это или нет. Если только ты не решил забить на все болт, заделаться бесполезным монахом, свалить в горы и сидеть в норе, пока судьба наконец не настигнет тебя и не прикончит.]
Разеаль молчал, но Виллей не унимался. Казалось, система долго ждала подобного момента, и теперь, когда Разеаль слушал, наружу хлынули все накопившиеся претензии:
[Серьезно, определись уже, чего ты хочешь, потому что меня достали твои вечные перепады настроения. Сначала ты не мог решить, нужна тебе власть или покой. Потом заладил, что вообще не хочешь быть злодеем. Следом начал винить во всем меня — мол, я тебя принуждаю? И даже манипулирую тобой? Делаю из тебя того, кем ты становиться не желаешь. А потом взял и вовсе меня заигнорировал. Перестал со мной разговаривать и чуть не разрушил наши прекрасные отношения, хотя я был рядом с тобой с самого первого дня.]
[Я твой партнер. Всю свою новую жизнь ты провел со мной. Я видел все, через что тебе пришлось пройти. Допустим, я не прав. Допустим, я жесток, эгоистичен, манипулятивен или даже зол. Отлично. Я именно такой, потому что такова моя природа.]
[Это основа моей сути, то, от чего я не могу просто так избавиться лишь потому, что тебе это не по вкусу. Я никогда не стану мягким, добрым или ласковым. Ты это прекрасно знал. Но ты отказываешься мне доверять, отказываешься меня понимать, а потом строишь из себя оскорбленную невинность, когда происходит то, о неизбежности чего ты знал всегда.] Голос Виллея стал холоднее, и за этой злостью теперь проступало нечто странно личное:
[Ты начинаешь разочаровывать меня, хост. Моя цель — сделать из тебя величайшего и совершенного злодея во всем мироздании, а ты посмотри, во что превращаешься. Слезки, крики, раздолбанный собственный трон — и все из-за того, что погибли люди после твоего решения, которое, как ты сам знал, неизбежно принесет страдания. Кем ты вообще сейчас пытаешься стать?]
Разеаль выслушал все до единого слова, не перебивая. Затем медленно снова поднял голову к потолку. С его губ сорвался усталый вздох — в нем слышалось куда больше изнеможения, чем злости.
"Я в ярости не просто из-за того, что люди погибли, Виллей." Произнес он после долгого молчания. "Я разочарован."
[И в чем же?] Тут же спросил Виллей.
[В том, что твой план пошёл не так, как ты себе представлял? В том, что погибли люди? Я не верю, что ты настолько тупой или наивный. Ты говорил мне, что хочешь завоевать весь мир: развязывать войны, громить королевства и забирать их земли. И при этом ты заявляешь всем, кто не желает жить под твоей властью, что они могут уйти и поселиться где-то еще. Разве это не противоречит твоему собственному плану? Если ты захватишь весь мир, куда именно они уйдут?]
[В другое королевство?.. Ты его завоюешь. В другую империю? Ты приберешь к рукам и ее. И в то же время ты сейчас ведешь себя так, словно не хочешь, чтобы люди страдали и умирали. Так каков твой настоящий план? Мир невозможно покорить без крови, и ты точно не настолько глуп, чтобы этого не понимать.]
Разеаль на миг прикрыл глаза. Слова Виллея были жесткими, но сам вопрос — справедливым. Он думал об этом раньше. Он приказал верующим уйти вовсе не потому, что просто хотел избавиться от них раз и навсегда. За этим решением крылся расчет — куда более холодный и циничный, чем представляли себе София или дворяне:
"Да." Тихо отозвался Разеаль "Я знаю."
Его взгляд снова упал на разбитый помост:
"Отсылая их прочь, я знал, что часть из них погибнет или столкнётся с трудностями. Знал, что уйти будет непросто. Знал, что другие королевства могут их прогнать. Что кто-то лишится денег, не найдет работы, будет голодать или пожалеет о содеянном. Я знал, что одних ждут лишения, а другим повезет больше." Пальцы его слегка расслабились, пока он продолжал:
"Но именно на это я и рассчитывал. Я полагал, что страдания научат их тому, чего они никогда бы не поняли сытыми. Они отказывались сомневаться в своем боге, пока у них были дома, еда, безопасность и все необходимое. И я думал: лишившись всего этого ради своей веры, они рано или поздно начнут задаваться вопросом — а стоил ли их бог такой цены?"
На этот раз Виллей промолчал, давая ему договорить.
"Они бросили бы все ради бога," продолжал Разеаль, и голос его крепчал, пока он объяснял истинный мотив своего приказа,
"а затем ждали бы от него помощи — и ничего бы не дождались. Они молили бы о хлебе, крове, защите и пристанище, но их бог хранил бы молчание. Постепенно их вера дала бы трещину. Даже если старшие остались бы слепы, дети увидели бы правду. Дети посмотрели бы на родителей и спросили: зачем вы променяли наш дом, будущее и безопасность на бога, который палец о палец не ударил? Другие люди смотрели бы на них как на дураков, невежд, застрявших в слепом фанатизме. Они стали бы наглядным примером того, что бывает, когда ставишь бога выше реальности." Алые глаза Разеаля заледенели, пока он смотрел на разбитый трон в стене.
"Их ряды редели бы от королевства к королевству. Кто-то вернулся бы, приняв мои законы. Кто-то сам отрекся бы от веры. Другие уперлись бы рогом, но их дети уже не были бы столь слепы. Лишения учат тому, чему не научат никакие слова. Вот что я задумывал."
Он умолк, и в тронном зале снова сгустилась тяжелая тишина. Ярость сошла с его лица, уступив место чему-то более жесткому и честному.
"Я знал, что гладко все не пройдет." Продолжил Разеаль:
"Знал, что этот путь не будет простым и чистым. Я был готов к гонениям, голоду, ненависти, политическим дрязгам и даже к смертям. Но я просчитался." Его глаза сузились, когда воспоминание о повозках накатило с новой силой:
"Я ожидал лишений. Но я не ожидал, что соседнее королевство вырежет их всех до единого и пришлет обратно кусками мяса. Я рассчитывал, что мир накажет их за глупость. Но не ждал, что эти твари используют невинных детей в качестве послания. Этот темный мир..." Его кулаки снова медленно сжались, но на сей раз самообладания он не потерял:
"Вот что вызывает у меня омерзение. Не только сама бойня, но и то, что я этого не предвидел. Я думал, будто понимаю границы человеческой жестокости, но ошибся. Я недооценил их." Он посмотрел на обломки под ногами и тяжело выдохнул:
"Так что да, я в бешенстве. В чертовом бешенстве. Зол на тех, кто это сделал, зол на этот мир и зол на себя за то, что не смог просчитать, насколько далеко способны зайти ублюдки."
[Просчет. Понятно.] Отозвался наконец Виллей после долгой паузы. Его голос снова стал привычно спокойным, механическим, но полное отсутствие эмоций звучало жутковато:
[Но даже в таком случае это не повод так срываться. Твоей прямой вины здесь нет, а сейчас ты выставляешь себя до смешного слабым.] Эти слова прозвучали в голове Разеаля без малейшей пощады.
Виллея нисколько не тронули ни повозки, ни убитые дети, ни тысячи загубленных жизней. Систему беспокоила только реакция Разеаля. Слезы, ярость, разбитый трон, потеря самоконтроля. Для Виллея подобная скорбь выглядела недопустимым изъяном — браком, которого не должно быть в создаваемом им идеальном злодее.
[Да и ушедшие из твоего королевства в глубине души не были такими уж безобидными овечками. Большинство из них, будь у них хоть капля силы, предпочли бы драться с тобой, а не уходить. Кто-то попытался бы тебя прикончить. Кто-то примкнул бы к бунтам или священной войне. Слабость — единственная причина, по которой многие из них подчинились. Так что незачем так жестко себя грызть. Ты допустил ошибку в расчетах. Вот и все.]
При этих словах на губах Разеаля мелькнуло подобие улыбки, хотя улыбкой это назвать было трудно. Радости в ней не было ни на грош. Лишь усталая, печальная и горькая усмешка — словно взгляд Виллея на вещи был настолько далек от его собственного, что злиться на него не имело никакого смысла. Разеаль медленно поднял голову, глядя в растрескавшийся потолок.
"Виллей," негромко заговорил он, "помнишь наш разговор с Зарой?" Ждать ответа он не стал. Он и так знал, что Виллей помнит. Этот ублюдок не забывал ничего: ни единого слова, ни обещания, ни даже мимолетной мысли, если считал ее полезной.
"Вопрос, который она мне задала." Продолжил Разеаль:
"Она спросила, буду ли я искренне счастлив, если сумею снять свое проклятие, сломать предначертанную судьбу и перебить каждого, кто причастен к моим бедам."
[И?] Отозвался Виллей своим обычным плоским тоном, явно ожидая пояснений, к чему Разеаль вспомнил этот старый диалог именно сейчас.
"В этом-то все и дело." Сказал Разеаль. Он продолжал смотреть вверх, но лицо его постепенно становилось спокойнее и строже:
"Месть, завоевания, война, истребление кукловодов, стоящих за моей судьбой, уничтожение сил, дергающих меня за ниточки... все это необходимо. У меня нет выбора, кроме как идти этой дорогой, если я хочу выжить и стать свободным. Но это не цель моей жизни. Это не то, ради чего я хочу продолжать дышать." Он сделал паузу, отчетливо вспоминая слова Зары. Жизнь, построенная исключительно на мести, неизбежно превратится в пустоту. Когда последний враг сдохнет, когда спадет последняя цепь — что останется?
"Она была права." Признал он негромко. "Если вся моя жизнь сведется лишь к борьбе с судьбой и резне виновных, то однажды, когда все закончится, я оглянусь назад и увижу пустоту. Ни единого повода для улыбки. Ни крупицы той жизни, которой я искренне желал. Только свершившаяся месть и пепел за спиной. Это была бы скучная, никчемная жизнь. Жизнь, о которой я пожалею перед смертью."
[Я все еще не понимаю, какая тут связь с произошедшим,] отозвался Виллей с абсолютным равнодушием.
"Связь прямая — в том, какими методами я добиваюсь своего." Ответил Разеаль, и голос его окреп. "Если я решу, что месть оправдывает абсолютно любой мой поступок, сколь бы жестоким, омерзительным или неправильным он ни был лично для меня — то какая разница останется между мной и этими богами?" В тронном зале стало словно еще тише. В воздухе медленно оседала пыль, разбитый золотой трон торчал из стены, но Разеаль уже не обращал внимания на погром вокруг.
"Эти боги прикрываются точно такими же отмазками, Виллей. Космическая необходимость. Предначертанность. Судьба и высшее благо. Они обрекают невинных на страдания и заявляют, что так было предначертано. Ломают чужие жизни и говорят, будто иного пути не существовало. Они обращаются с людьми как с пешками и называют это необходимостью, потому что некая высшая цель для них важнее тех, кого они перемалывают в труху." Он стиснул челюсти:
"И если я стану таким же, если я сознательно начну оправдывать любую мерзость лишь потому, что она ведет меня к победе, — я потеряю всякое моральное право указывать на них пальцем и говорить, что они со мной обошлись несправедливо."
Виллей промолчал.
"У меня не хватит совести обвинять их." Продолжал Разеаль:
"У меня не повернется язык заявлять о праве на возмездие, потому что я стану в точности таким же ублюдком. Пусть помельче масштабом, пусть пока слабее, но по сути — точно таким же. Тем, кто свято верит, будто великая цель оправдывает любые средства." Его алые глаза потемнели, и в тоне сама собой прорезалась холодная гордость:
"Я не лицемер, Виллей." На этот раз он произнес эти слова вслух, а не мысленно. Голос звучал негромко, но с несокрушимой силой. Это было не просто мнение — это был закон, который он выжег в собственной душе. Правило, которое нельзя обойти, согнуть или сломать лишь потому, что дорога впереди оказалась слишком крутой.
Разеаль медленно оглядел разгромленный тронный зал.
"Я эгоист." Сказал он мгновение спустя:
"И имею на это полное право." В этом признании не было стыда:
"Я буду делать то, что считаю нужным для себя. Брать то, что мне причитается. Сражаться за свою свободу, за свою месть, свою жизнь и за тот мир, который решу построить. Но я пошлю к черту то, с чем не могу смириться, даже если из-за этого мой путь станет втрое тяжелее. Я не хочу дойти до финала, подчинить себе весь мир и обнаружить, что не в силах смотреть на собственное отражение в зеркале." Голос его стал тише:
"Когда придет мой конец, я хочу высоко поднять голову и знать: я доволен собой. Хочу быть уверен, что кем бы я ни стал и как бы меня ни клеймили люди, я выбрал этот путь сам. Я не желаю подыхать с сожалениями о том, что предал самого себя ради легкой победы."
Он опустил глаза на свои руки. Те самые руки, что убивали, угрожали, правили и ошибались. "И мои чувства — они тоже принадлежат только мне." Добавил он:
"Злюсь я, скорблю, чувствую отвращение, плачу ли, прячу боль внутри или даю ей волю — это мое решение. Моя свобода." Он слегка прищурился:
"И я не считаю, что обязан оправдываться за это даже перед тобой, Виллей. Можешь считать это слабостью. Можешь называть это жалким зрелищем. Но не тебе указывать мне, что я имею право чувствовать."
Несколько секунд Виллей молчал. Тишина в голове казалась непривычной после столь длинной тирады системы. Но затем ее металлический голос все же отозвался:
[Я понял.]
Ответ был коротким, но за ним скрывался едва заметный сдвиг в восприятии системы. Виллею все так же было плевать на мертвецов. Он по-прежнему считал эту скорбь чрезмерной, и его все еще раздражали слезы и развороченный трон.
Но, по крайней мере, реакция Разеаля больше не казалась ему полной глупостью. Хост отослал этих людей не в слепой вере, будто никто из них не пострадает. Он был готов к лишениям, гонениям, горькому раскаянию и даже к отдельным смертям. Он был готов разгребать последствия в разумных масштабах. Его сломал сам размах, внезапная дикая жестокость, полный крах задумки и осознание того, что детей искромсали в мясо лишь потому, что враги обратили его указ в оружие — по волчьим законам этого проклятого мира. Это не было глупой наивностью. Это был просчет в оценке чужой подлости, помноженный на личные принципы, через которые Разеаль переступать не желал. Вслух Виллей ничего этого не сказал, и тон его остался прежним, но глубоко внутри мелькнуло слабое облегчение:
'А-а-а... Значит, мозги у него еще не окончательно спеклись.'
"Да уж," пробормотал Разеаль в ответ на слова Виллея. Он снова тяжело выдохнул и посмотрел на расколотый постамент под ногами. Ярость почти улеглась, но камень на сердце остался. Тысячи жизней оборвались. И пусть он понимал, что окончательный выбор оставался за ними, пусть главными виновниками были палачи, и пусть сам он не отдавал приказа их убивать — легче от этого не становилось. Именно его приказ вывел этих людей на ту дорогу. И одной этой мысли хватало, чтобы в груди все сжималось от тяжести.
[Что ж...] Внезапно заговорил Виллей, и в его тоне прозвучала редкая заминка, звучавшая почти неестественно для системы:
[Мне не особо хочется к этому возвращаться, но, по-моему, ты пропустил мимо ушей кое-что из сказанного мной пару минут назад.]
Разеаль нахмурился.
[Мог бы просто сказать, что тебе плевать, а не притворяться глухим, знаешь ли.] В голос Виллея вернулось слабое раздражение, но на сей раз оно касалось чего-то куда более личного, чем погибшие беженцы, завоевания или мораль.
Разеаль на мгновение замолчал, прекрасно понимая, о чем говорит система.
Виллею не требовалось повторять дважды. Разеаль нарочно проигнорировал ту часть его прежней речи, потому что, откровенно говоря, не хотел бередить эту рану. Бывают разговоры опаснее любого боя — не потому, что они ранят плоть, а потому что заставляют вытаскивать на свет то, что человек годами прятал даже от самого себя.
И все же Виллей поднял эту тему снова, и сделать вид, будто он ничего не слышал, Разеаль уже не мог. На его лице промелькнула слабая, усталая улыбка — в ней было больше грусти, чем тепла. Он посмотрел на разбитый трон в стене и заговорил глухим, тихим голосом:
"Я не ненавижу тебя, Виллей. Поверь, это не так." Он сделал паузу, позволяя словам улечься в голове, прежде чем продолжить:
"Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты поступал так, как поступал, и понимаю, почему ты именно такой. Поэтому я никогда не просил тебя меняться ради меня. Никогда не требовал стать добрее, мягче или хоть чем-то отличаться от твоей истинной природы. Разве я требовал?" Его взгляд опустился: в памяти всплыли воспоминания о системном пространстве, особенно тот разговор, где он задавал вопросы, ответов на которые сам панически боялся.
"Но когда мы были в системном пространстве вместе с Тонг и ты ответил на все начистоту... когда признал, что бывали моменты, когда ты мог мне помочь, но предпочел остаться в стороне, когда признал, что допускал определенные вещи просто потому, что это служило твоим целям..." Голос его стал еще тише:
"Мне было больно, Виллей. Пусть я и догадывался, что ты за существо, услышать это прямо от тебя было совсем другим делом. Это ощущалось как предательство." Он медленно сжал и разжал кулак:
"Но даже тогда я не стал попрекать тебя твоей природой. Не требовал измениться. Не пытался наказать тебя или подчинить своей воле. Я просто отстранился, решив, что дистанция пойдет мне на пользу."
[Ты сказал, что вообще никогда мне не доверял.] Внезапно отозвался Виллей. Он проигнорировал слова о боли и предательстве. Система уцепилась именно за эту фразу — словно та занозой сидела глубоко в ее коде с того самого дня, как сорвалась с губ Разеаля.
"Такова моя природа, точно так же, как твоя — это твоя, Виллей." Без колебаний ответил Разеаль. Тон его оставался спокойным, но извиняться он не собирался:
"Когда я был мелким, у меня не было ни единой причины тебе верить. Ты появился в моей жизни без спроса и объяснений, знал вещи, о которых я понятия не имел. А потом... после всего, что со мной стряслось, после бесконечных предательств тех, с кем я жил бок о бок, я уже просто физически не мог кому-то доверять." Его взгляд ожесточился:
"Я не способен верить кому-то до конца, даже если сам этого хочу. Что-то внутри меня наотрез отказывается. Я всегда буду сомневаться в чужих мотивах. Всегда буду ждать подвоха. И дело тут не только в тебе. Дело в том, кем я стал после всего пережитого."
Виллей молчал несколько секунд. Тишина в голове казалась странной, почти задумчивой. Видя, что система не перебивает, Разеаль продолжил:
"И если честно, те вопросы, что я задал тебе в тот день... Я и так знал почти все ответы." Горькая усмешка снова коснулась его губ:
"Я знал, что ты наверняка хладнокровно наблюдал за происходящим, не пытаясь помочь. Знал, что твои планы для тебя важнее моих чувств. Знал, что у тебя свои виды на меня. Но все равно, услышать от тебя столь циничную правду заставило меня взбеситься." Он слегка нахмурился при этом воспоминании:
"Ты даже не попытался соврать. Не стал оправдываться. Вывалил все так, будто это сущая ерунда. Вот я и продолжал тебя задевать. Ну... по крайней мере, пытался." В голосе мелькнула тень сухого сарказма, но тут же растаяла.
[Ты сказал, что отстранился вместо того, чтобы пытаться меня изменить или злиться еще сильнее,] наконец произнес Виллей. Его голос стал тише, хотя и сохранял механические нотки:
[Но если ты действительно понимал, что такова моя природа, то почему стал таким холодным? Зачем сломал то, что между нами было? Зачем отдалился от меня?]
Этот вопрос заставил Разеаля замереть.
Какое-то время он не произносил ни слова. В тронном зале стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шорохом осыпающейся со стены пыли. Разеаль опустил глаза. Ответ, пришедший ему на ум, он гнал от себя очень долго — ведь признать это вслух значило сделать это реальностью:
"Когда я сказал тебе, что не хочу становиться злодеем..." медленно начал он. К концу фразы голос его упал почти до шепота, "мне показалось, будто я предал тебя."
Он не стал развивать эту мысль, но этого и не требовалось.
И на этих словах... Виллей окончательно замолчал.
Сказанное словно закружилось в его машинном разуме: 'Он отдалился потому, что посчитал, будто предал меня. Не потому, что возненавидел. Не потому, что хотел наказать. И даже не потому, что ему стало плевать. Он отдалился, решив, что отказ от пути злодея — это отказ от самого Виллея.'
Этот вывод оказался настолько ошеломляющим, что система просто не нашла ответа.
Разеаль стоял посреди разрушенного зала и молчал, не зная, жалеет ли он о своей откровенности или, наоборот, почувствовал облегчение оттого, что груз наконец сброшен.
Молчание затянулось настолько, что он уже решил: ответа не последует вовсе.
И вдруг, когда Разеаль уже собирался свернуть этот разговор, в его голове раздался тихий голос.
Это все еще был Виллей, но звучал он совсем не так, как всегда. Безупречный механический холод дал сбой. Тон стал глуше, тише и до того неуверенным, каким Разеаль не слышал его еще никогда в жизни:
[Ты серьезно?]