3-я Эра. 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца.
Мы и на следующий день, продолжали идти через лес, я сознательно выбирал каждый шаг, двигаясь не по прямой, а широкими дугами, закручивая маршрут, создавая иллюзию хаоса. Я делал это не для того, чтобы просто дезориентировать возможную погоню, а чтобы полностью запутать след — каждый излом тропы, каждый лишний поворот мог стать разницей между смертью и спасением. Я вёл нас всё глубже в чащу, где земля становилась мягче, а корни старых деревьев поднимались над почвой, перекрывая путь и усложняя проход. Воздух был влажным и тёплым, насекомые липли к телу, а сквозь листву солнце пробивалось тускло, приглушённо.
Но я не мог сосредоточиться только на этом. Мысль не отпускала. Она стояла в голове, как осколок в плоти — Жук.
Именно о нем были мои мысли. Он был тем, кто распустил слух о моём предательстве. Он подтолкнул Кота к идее объединения банд, зная, что это приведёт к разложению изнутри. И что хуже всего — я до этого момента даже не подумал о нём. Он исчез из моих мыслей, как будто его никогда не было. Хотя он был важен. Он был частью нас. Он был мозгом всей «Чёрной Руки».
Раньше его расчёты спасали нам жизнь. Он знал, когда отступить. Знал, где ударить. Он всегда думал дальше, чем мы. Он был нужен. И именно поэтому его предательство — если это правда — значило так много. Он понимал, что союз между остальными бандами невозможен. Не из-за идеологии или целей, а потому что такие, как они, не умеют делиться. Они не умеют строить. Их природа — забирать. Они как голодные звери, которых посадили за один стол. Каждый из них готов был рвать глотки, лишь бы взять больше.
Жук знал, что всё закончится бойней. Он знал, что один только Бервольф способен уничтожить остальных, если запахнет кровью. Именно поэтому он подкинул Коту идею — подал её так, словно это был единственный и правильный путь. Кот схватил её, принял, решил, что мысль принадлежит ему. А остальные главари согласились, потому что все они мечтали об одном: попасть в Театр. Всё остальное — только шаги к этой цели.
И если бы я тогда отдал им сундук, они бы в ту же секунду бросились друг на друга. Сундук стал бы искрой. Даже Вальтр — тот, кто казался наиболее сдержанным — прямо сказал: «Мне нужен только сундук». Больше ему не было нужно ничего.
Я не питал иллюзий насчёт этих людей. Мы все — результат одной и той же системы. Мы рождены в условиях, которые не оставляют выбора. Мы вышли из боли, из грязи, из равнодушия Белоснежной Империи. Мы — результат их халатности. И мы привыкли действовать так, как нас научила улица: бери, пока не отобрали у тебя.
Я не знал, что это делает нас — жертвами или хищниками. И это было неважно. В данный момент важна была только одна вещь — выжить и свершить нашу месть.
Марко шёл рядом, молча, пока не заговорил:
— Что нам делать, Агнир? Возвратимся в Стилдир? — спросил он тихо, но голос слабо дрожал. Он остановился, сжал в руке пучок зайчьей капусты, которую мы собрали раньше, чтобы хоть как-то наполнить желудки. Он смотрел на меня, в его глазах было и ожидание, и тревога.
Стилдир. Город, где я родился. Грязные улицы, запах копоти и хлеба, который всегда был не свежим. Там была наше логово, наш дом. Там остались те, кто ещё могли нам верить. Или наверное, их уже нет в живых. На окраине города и похоронена моя мама. Там наши воспоминания. И, возможно, там нас ждет смерть. Потому что, если Жук действительно всё подстроил, он первым делом направил туда людей, которые ждут нашего появления.
Я видел, как Марко ждал ответа. Он нуждался в нём. Он хотел, чтобы я взял на себя решение. Чтобы я дал ему направление. Но внутри у меня всё колебалось. В груди было тяжело. Но выбор уже был сделан.
Я поправил сумку на плече. Ремень тянул кожу, и я чувствовал, как металл сундука впивается в спину.
— Нет. Мы не вернёмся в Стилдир. Это было бы глупо. Если Жук и правда замешан, то он уже зачистил всё логово. И превратил его в ловушку.
Марко нахмурился.
— Но если мы не пойдём туда… как мы его найдём? Как мы ему отомстим, если даже не появимся там, где он может быть?
Он пытался понять, но путался. Он сжал листья, куснул, разжевал, и глядя в мои глаза, ждал.
Я остановился. Достал из сумки сундук. Поднёс ближе к нему.
— Потому что это — причина. Всё началось с него. Не с предательства. Не с слухов. Не с Кота. Сундук — центр этой истории. Они не гонятся за нами. Им плевать на наши головы. Им нужен он. Это не просто вещь. Это — цель. Если Жук замешан, он точно действует не один. Есть кто-то выше. Кто-то, кто отдает ему приказы.
Марко всматривался в сундук, будто впервые осознавая его значимость.
— И что теперь? Мы что, просто покажемся, чтобы нас снова попытались убить?
— Нет. Мы покажемся, но только тогда, когда будем готовы. Когда у нас будет преимущество. Людное место. Еда. Здания. Оружие. Прикрытие. Условия, где мы не будем загнанными крысами. Нам нужен город. Или хотя бы укреплённое поселение.
— И где ты возьмёшь всё это? — спросил он с раздражением в голосе. — У нас ни серебра, ни припасов, ни связей. Мы оба выглядим, как после побоища.
Я провёл рукой по груди. Торс был исцарапан, липкий от пота, с остатками масла. Волосы спутались. Пахло плохо. Вонь держалась с момента дуэли. Запах прилип к коже.
— Нам нужно ограбить кого-то, — сказал я спокойно. — Нужны путники или торговцы. Кто-то, кто не даст отчёт сразу. Мы преоденемся. Сменим вид. Найдем и украдем оружие и деньги. Это единственный выход.
Марко закрыл глаза на мгновение, потом заговорил с раздражением:
— Агнир, ты не можешь хотя бы один раз предложить что-то нормальное? Нечто, что не начинается со слов «нужно кого-то грабануть»?
— А что ты хочешь? Чтобы я помолился? Пошёл просить подаяние? — Я посмотрел на него прямо. — Нас предали. Нас преследуют. У нас в сумке не золото, а цель их охоты. Мы не выбираем путь. Мы просто идём по тому, который остался.
Марко выругался себе под нос, потом посмотрел на меня:
— Ладно. Грабёж — так грабёж. Но я не хочу снова оказаться в положении, где мне приходится калечить кого-то без оружия. Не хочу, понял? После той женщины…
Я усмехнулся:
— Ага. Помню. Ты вырубил её с одного удара. Мы даже не поняли, кто она, пока не стало поздно. Ты был такой самоуверенный. А потом стоял с вытянутым лицом, тогда Кот и назвал тебя «Дамским угодником».
— Да иди ты. Это был несчастный случай. Она подошла слишком резко.
— Конечно. А ты просто отреагировал, как дикарь. — Я усмехнулся, потом добавил: — Но ты хотя бы не струсил перед Рориной. В отличие от меня.
Марко поднял брови:
— Ты ещё помнишь ту торговку с родинкой у глаза? Ты тогда отшатнулся, когда она тебе мешочек протянула. Сказал, что не можешь брать деньги у девушки, если она улыбается.
— Я просто… — я замолчал. — Ладно. Это был глупый момент.
Он ударил меня кулаком в плечо.
— Кажется, это было сто лет назад. Когда всё ещё имело хоть какой-то смысл.
Я кивнул. В груди сжалось.
— Да. Но теперь всё по-другому.
Марко медленно выдохнул и проговорил:
— Закончим это. Найдём Жука. Раздавим эту змеиную голову. И когда всё будет кончено… мы найдем и станем частью Театра. Мы вылезем из этой ямы. Мы поднимемся... как и мечтали брат.
Я смотрел на него долго. Его лицо было усталым, но в глазах горела решимость. Он верил. Несмотря ни на что — он всё ещё верил.
— Это звучит слишком хорошо, Марко. Слишком гладко. Почти как что-то, чего не бывает.
Он кивнул:
— Ну и пусть. Но если не верить, то зачем вообще идти дальше?
Мы продолжали идти вдоль опушки, стараясь держаться подальше от низких кустов, которые могли скрывать ямы, звериные следы или что-то хуже. Лес, раскинувшийся слева, тянулся далеко, вплоть до горизонта. Справа вдалеке угадывались слабые переломы холмов — там, возможно, шла старая дорога, к которой мы и стремились выйти. Дорога, по которой ехали обозы. Дорога, где можно было найти хоть кого-то, живого.
Марко вдруг замедлил шаг. Его спина чуть напряглась, он коротко осмотрел окрестности, но взгляд его был не на местности — он был направлен внутрь. Он молчал несколько секунд. Потом всё же заговорил, не останавливаясь полностью, но шаг его стал осторожнее.
— Слушай, Агнир… — начал он, голос был неуверенный, чуть хриплый. — Конечно, не время, но... мы ведь знаем друг друга лет десять, да? И всё это время ты ни разу не упомянул, что у тебя есть артефакт. Ты мне не доверял все это время?
Я отвёл взгляд. Слова застряли в горле. Я на секунду коснулся рукояти — она была привязана ремнем к бедру под штанами. Металл был холодный, чистый, с едва ощутимыми насечками. Это касание успокаивало, напоминало, почему я до сих пор его ношу.
Я выдохнул. Слишком многое хранил в себе. Но Марко заслуживал ответ.
— Это… — начал я медленно. — Это последнее, что осталось от матери. Она отдала мне его как наследство или завещание. Не спрашивай, откуда он у неё. Я и сам не знаю. Не нашёл никакой информации. В итоге просто принял.
Я провёл рукой по ткани, под которой скрывался артефакт.
— Я боялся. Артефакт не обычный. Способность, которая в нём… это не игрушка. Я боялся, что его отнимут. Наши бы вырвали из рук — ради наживы, ради силы. Как отняли у меня то мамино письмо… из кулона. Оно, наверное, уже гниёт вместе с телами, там у трактира. А этот артефакт... он единственное, что у меня осталось от неё.
Марко молча выслушал. Лицо у него было серьёзное. Он медленно кивнул, потом резко ударил меня кулаком по плечу — не сильно, скорее для разрядки, как он делал в детстве, когда мы ссорились, а потом мирились.
— Я бы, может, тоже так поступил, — сказал он. — Но, знаешь, всё равно немного паршиво и обидно. Ты мог хотя бы намекнуть, что у тебя есть что-то важное. Я тебя не сдал бы. Хотя… — он хмыкнул и поднял палец. — Ещё раз что-нибудь скроешь — сдам тебя имперцам. Я жадный. Вдруг за тебя награда.
Я усмехнулся, едва заметно.
— Ты не сдашь. У тебя кишка тонка. У тебя даже лицо предательское не получится.
Он фыркнул, словно хотел ответить колко, но только вздохнул и пошёл дальше. Я уже собирался сделать шаг, когда остановился. Внутри что-то сжалось.
Чужой взгляд.
Холодный. Тихий. Внимательный.
Я знал этот взгляд. Я чувствовал его так же ясно, как чувствовал воздух в лёгких или землю под ногами. Он всегда был один и тот же.
Из-за деревьев, чуть дальше, там, где тень ложилась плотнее, выступила тонкая фигура. Свет скользнул по её глазам — бирюзовые, бледные, с лёгким свечением. Она стояла босиком. Листья под ногами не шелохнулись.
Это была Уныла.
— А если он и правда сдаст? — прошептала она с насмешкой. Её голос звучал прямо в голове. Его не мог услышать никто, кроме меня.
Я не отвёл взгляда. Не моргнул. Не пошатнулся. Не подал виду.
— Что? — Марко обернулся. Он смотрел на меня с тревогой. — Ты чего застыл? Не говори, что увидел кого-то. У тебя лицо как у покойника.
— Ничего. Просто показалось. Пойдём. — Я махнул рукой, будто отгоняя беспокойство.
Он пожал плечами и снова пошёл вперёд. А Уныла шагнула ближе. Её ноги не оставляли следов. Её движения были тихими, почти незаметными. И в один миг, она оказалась у меня за спиной и фыркнула.
— Опять начинаешь этот спектакль? — спросила она, чуть слышно. — И снова идёте куда-то бесчинствовать?
Я ничего не ответил. Только кивнул Марко, чтобы он шёл первым.
Он медленно повернул голову в ту сторону, где только что стояла Уныла. Потом взглянул на меня.
— Ты точно уверен? Надеюсь, это не имперцы. Или не зверь какой. Ты бы сказал, если бы увидел что-то серьёзное? — он говорил настороженно, напряжённо озираясь.
Я смотрел ему в глаза. Уверенно.
— Там ничего нет. Серьёзно. Наверное, просто зверёк. Белка. Или птица. Или тень от ветки. Всё спокойно.
Я хлопнул его по спине и пошёл вперёд. Уныла зашагала рядом. Она шла беззвучно. Её дыхание не слышалось. Её тело казалось невесомым. Я знал, что никто, кроме меня, её не видит.
— Нам нужно выйти к дороге, — сказал я. — Где повозки ходят. Нужно пополнить запасы.
— Делать нечего, веди меня, старшой братец, — усмехнулся Марко и догнал меня, встав рядом.
— Помолчи, Марко, — проворчал я.
Когда он опередил меня, я повернулся к Уныле и сказал тише:
— Ты могла бы не делать так. Не пугай его. Я уже говорил тебе. Не надо подставлять меня перед ним. Он ведь всё равно рано или поздно что-то заметит.
— Я не пугала, — ответила она, качнув головой. — Мне было скучно. Я же не могу сидеть в тишине вечно. Ты всё время с ним болтаешь, а я — что? Просто стою? Мне ведь тоже хочется поговорить с тобой. Ты же знаешь. Мы же с тобой... долго не говорили по душам.
— Потише, — пробормотал я и провёл ладонью по её голове, по белым, тонким волосам. — Пока он рядом — никаких сцен. А потом, обещаю, наговоримся до такой степени, что ты сама сбежишь.
— Обещание? Свидание? Тайна? — Она надула губы, вытянулась и спела это, словно девчонка, которая дразнит своего друга. — Ладно, ладно. Марко всё равно глупенький. Даже не замечает, что ты уже не в первый раз разговариваешь сам с собой.
Она исчезла, зайдя за мою спину. Я ощутил лёгкий холод на коже и услышал тонкий смешок, за спиной.
— Спасибо, дурёха, — выдохнул я.
Я поправил ремень на плече, чуть сильнее подтянул сумку и зашагал вперёд, догоняя Марко.
Мы вышли к дороге. Пыльное полотно тянулось вдаль, изгибаясь среди камней и редких кустов. Пусто. Ни повозок, ни всадников, ни имперских патрулей. Только раскалённое солнце наверху и сухой ветер, обдувавший кожу. На обочинах лежали валуны — массивные, будто кем-то нарочно разбросанные.
Я лежал на животе, прижавшись к земле. Пыль въелась в кожу. Плечо ныло — рана открылась снова, запёкшаяся кровь растеклась под повязкой. Мышцы спины горели, и каждый вдох отдавался тянущей болью после вчерашней бойни. Рядом, почти без движения, сидела Уныла. Она надула щёки, как обиженный ребёнок, и молчала. Это было непривычно — она обычно язвила или ворчала, но теперь просто молчала, глядя в сторону. Воздух вокруг неё будто дрожал — не от ауры, а от внутреннего раздражения. Её недовольство не слышалось, но чувствовалось.
Чуть ближе к дороге притаился Марко. Он напряжённо следил за горизонтом. Его лицо казалось спокойным, но я знал — он нервничает. Зажимал кулаки. Шевелил губами, будто репетировал. Потом вдруг замер.
— Вижу повозку, — глухо бросил он, оборачиваясь. — Двое. Один вроде бы мужик, другой — седой, сутулый. Старикашка.
Я кивнул. Он понял — пора.
Марко вскочил резко, и выбежал на дорогу, размахивая руками, как человек в панике. Он нёсся к повозке, которая уже показалась на горизонте — старая, деревянная, с одним конём в упряжке.
— Помогите! — заорал он на ходу. Голос — надтреснутый, истеричный, идеально сыгранный. — На нас напали! Бандиты в лесу! Моего друга раздели донага! Он ранен, истекает кровью, ухо отрезали!
Повозка замедлилась. Конь заржал, втянул ноздрями воздух и захрапел. Мужчина на козлах натянул поводья. Он был крепкий — не солдат, но руки грубые, рабочие. Лицо загорелое, в небрежной щетине, глаза напряжённые. Рядом с ним сидел пожилой — сутулый, с впалыми щеками и спокойным, непроницаемым взглядом.
— Что ты сказал? — нахмурился возница. — Здесь, в этих местах? Бандиты?
Он говорил глухо, коротко. Глаза не отрывались от Марко, лицо не выражало страха — только подозрение.
— Да! Нас обобрали, всё отняли, убили двоих, — голос Марко стал ещё громче, почти визг. — Остались только я и мой друг… Но он не продержится! Умирает! Помогите нам! Пожалуйста!
Пока он отвлекал, я обошёл повозку сзади. Ноги утопали в пыли, но звука не было. Грудь — голая, в грязи и поту. В правой руке — Пепельная Слеза, обломанное лезвие, от которого всё ещё был толк. Я забрался на повозку, встал за спиной возницы. Он успел повернуть голову — и застыл. Металл уже коснулся его шеи.
— Не дёргайся, — тихо сказал я. Голос не дрожал. — Мне не хочется тебя убивать. Правда.
Мужчина покрывался испариной, зрачки бегали, но он не паниковал. Он чувствовал страх — но был не из тех, кто орёт. Рука потянулась к мечу, висевшему сбоку — я прижал клинок. Остриё царапнуло кожу. Он замер.
Старик даже не шевельнулся. Сидел как сидел. Его глаза глядели прямо перед собой. Я быстро оценил — не угроза.
Марко тем временем уже влез в повозку, стал шарить по мешкам.
— Нищие твари... — процедил возница. — У нас крупа, яблоки, немного вяленого мяса и пара плащей. И всё.
— Нам и этого хватит, — ответил я. — Мы не ищем богатств. Мы не заберем все. Нам нужно столько, сколько хватит чтобы выжить.
Я не убирал оружия, но голос держал ровный.
— Имя? — спросил я.
— Аринд. — Он выдохнул. — Отец мой — Варепил.
— Слушай, Аринд. Мы не выбирали вас. Просто так вышло. Ты думаешь, я хотел с обнажённым торсом и лезвием стоять здесь, вместо того чтобы напиваться в тавернах? Я бы и рад, если бы всё было иначе. Но выбора нет. Мы не разбойники. И не паломники. Мы просто двое, кому нужно дожить до завтрашнего дня.
Он не ответил. Губы сжались, лицо налилось злобой, но он сдерживался. Видел, что шанс на бой — ноль. А сдохнуть просто так — не геройство.
Я взял его меч с пояса. Простенький, местного кузнецкого стиля. Потёртая рукоять, сбитый баланс. Сгодится. Проверил вес — и тут заговорил старик.
— Сын мой, спокойно, — сказал он ровно. — Пусть забирают, что хотят.
— Что ты несёшь старик?! — рявкнул Аринд. — Мы работали, собирали! Они грабят нас, а ты сидишь как дряхлый идиот!
— То, что нам не дано, уйдёт. Даже если в руках будет. А то, что дано — останется. — Старик перевёл взгляд с сына на меня. — В словах этого юнца нет лжи и злобы. Только усталость от непростой жизни.
Он начал медленно слезать с повозки. Двигался неторопливо, с достоинством. На нём была тёмная, почти монашеская одежда. Волосы собраны в пучок. Лицо — морщинистое, но спокойное. Борода короткая. Он не трясся, не боялся.
Из сумки, что висела рядом, он достал свёрнутую вчетверо рубаху и посмотрел прямо на меня.
— Не делай глупостей, — сказал я, подняв меч, не убирая другого клинка от шеи его сына. — Садись обратно. И не вздумай...
— Надень, — сказал он спокойно, протягивая рубаху. — Ночью холодает. А ты с голым торсом. Простудишься. Глупо умирать от лихорадки, когда уже пережил столько всего.
— Отец, ты в своём уме?! — закричал Аринд. — Он нас грабит!
— Это моя вещь, — устало ответил старик, садясь обратно. — И я сам решаю, кому её отдать.
Я взял рубашку. Пальцы сжали ткань, тонкую и тёплую, с неровными швами. В этот момент я молчал. Не потому что не знал, что сказать. Потому что ничего не подходило. Внутри было странное чувство, которого я не ожидал. Не раздражение. Не подозрение. Даже не благодарность.Это было… удивление. Глубокое.Он не пытался мне угодить. Не пытался купить пощаду. Не выказывал страха. И не смотрел с ненавистью. Просто… забота..?
— Я был таким же, как ты, — сказал старик. Голос звучал ровно, спокойно. — Таким же голодным. Злым. Уверенным, что мир обязан мне за то, что он отнял. Уверенным, что я имею право взять у других, раз у меня ничего не осталось.
Он не отводил взгляда. Говорил, глядя прямо в глаза. Не как наставник. И не как судья.Как человек, который судит это чувство по себе.
— Но если однажды ты позволишь себе быть зверем, только потому что судьба стала тяжёлой, — продолжил он, — ты больше не вернёшь то, что ценил как человек. Никогда. И с каждым днём будешь бояться того, кем стал.
Я не ответил. Просто надел рубашку.Она была чуть велика, немного царапала плечи, но внутри от неё шло тепло. Пахла лавандой. Пахла соломой. Просто — как дом. Я почувствовал, как будто бы на мгновение оказался там, где когда-то мог быть в безопасности.И сразу стало тяжело в груди.
В этот момент подошёл Марко. Он нёс мешок, в который набил всё, что смог найти.
— Всё, что просил, у меня, — сказал он, запыхавшись. — Пожрать, тяжёлый кошель, сухари. Плащи достал, вонючие, но хоть что-то… Оружия нет.
Он сбросил мешок на землю. Повозка чуть качнулась. Мужик с козел вытянул руки, не опуская их.
— Только не кошель, прошу, — сказал он, голос дрожал. — Там все деньги, что у нас есть. Для моей семьи... Вы не можете...
Я молча спрыгнул с повозки. Посмотрел на Аринда.Он был зол. В отчаянии. Умолял.Я вытянул руку в сторону Марко.
— Кошель.
Марко сжал его в пальцах. Потом удивлённо глянул на меня.
— Ты… серьёзно? — Он нахмурился. — Это не мало монет Агнир... ты уверен что...
— Просто подай этот чертов кошель, — ответил я, повышая тон голоса.
Марко неохотно протянул, и выхватил его из его рук. Открыл и посчитал. Там были уйму медных монет и под ними около пятнадцати серебряных. Может чуть меньше.
Я достал пять серебряных и горсть медных . А кошель молча подкинул на колени старику. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто посмотрел на меня. Глубоко. Тяжело. Но без упрёка.
— Простите нас, — сказал я. Голос был сдержанным. Без жалости к себе. Без оправданий. — Мы не из-за жадности. У нас есть цель. И теперь, благодаря вам, она получила шанс.
Аринд смотрел на меня с растерянным лицом, всё ещё с поднятыми руками. Он даже не понял сначала, что произошло.
— Вы… вы извиняетесь? — спросил он срывающимся голосом. — Первый раз вижу, чтобы грабитель...
Старик спокойно перебил:
— Голодный волк крадёт овцу не потому, что он злой, — сказал он. — А потому что голод убивает быстрее, чем стыд. Когда ты однажды сам пройдёшь через зиму волка, тогда и поймёшь, как судить.
Я наклонился. Положил меч у колеса повозки.Он был у них один. Я не мог его забрать. Уходить с чужим оружием — всё равно что оставить им проклятие.
— Уходим, — бросил я коротко.
— Подожди, что!? — Марко шагнул вперёд, ошарашенный. — Эти деньги... они могли помочь нам. Помочь с отмщением. Мы же хотим отомстить! Хотим жить! Почему ты…
— Хватит, — сказал я. — Мы взяли достаточно.
— Ты жалеешь их?! — Он повысил голос. — Ты серьёзно, Агнир? Почему?! — он пытался заглянуть мне в глаза, но я не останавливался. — Почему ты так делаешь!?
— Просто заткнись и иди, — перебил я. Голос был твёрдым. Не злым. Без колебаний.
Я не ответил. Шёл дальше, обратно внутрь леса. Прямо. Не сбавляя темпа. Ветер шуршал в траве. Где-то вдали снова запели птицы. За спиной осталась повозка.И тот взгляд. Тяжёлый.Но не тяжестью гнева — тяжестью понимания.
Марко остался стоять, потом со злостью махнул рукой, плюнул в пыль и побежал за мной, схватив мешок. Сухие ветви щёлкали под ногами. Где-то каркала ворона. Пахло пылью и горячим перегретым воздухом.
Вдруг рядом оказалась Уныла. Она просто появилась, и видимо следила всё это время. Голос у неё был тонкий, детский, но в нём сквозила насмешка.
— И что это было, Агнир? — спросила она. — Ты же понимаешь, что это ничего не меняет. Ты их ограбил. Тогда зачем не взял остальные монеты?
Я не ответил.Просто выдохнул.
Рядом Марко тащил мешок, ссутулившись. Лицо у него было хмурым. Он бормотал себе под нос, но я не вслушивался.
Мы шли всё дальше. Всё тише.Но повозка будто тянулась за нами. Не физически — в голове. Тот взгляд старика не исчезал. Он просто шёл за мной. Молча. Словно наблюдал.
Я опустил глаза на рубашку. Думал о том жесте и о словах старика.
Но почему-то я, в глубине души, чувствовал себя беднее, чем до того, как её надел.