3-я Эра. 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца.
Слишком ясный и светлый день для такого места.
Солнце стояло высоко, безжалостно заливая лагерь имперцев жёлтым светом. Воздух был сухой из-за погоды.
Клетки стояли в три длинных ряда посреди лагеря. Каждая — грубо сколоченная, но крепкая. Этот лагерь был гораздо больше того, что я видел в Рубдионе — в несколько раз. А значит, больше солдат. Больше тех, кто видит в нас угрозу. В каждом ряду — по десять клеток. Внутри — по двое, иногда трое, а порой и четверо. Железные прутья, покрытые пятнами ржавчины, были острыми, с зазубринами, способными рвать кожу. У каждой клетки стоял часовой. У кого-то на поясе висели цепи с колючими прутьями. У всех в глазах была одинаковая скука, смешанная с желанием ударить. Они не охраняли нас — они ждали случая проявить свою власть.
В нашей клетке сидели только я и Марко. Жука забрали в другую, видимо, чтобы мы его не прикончили. Жаль, что мы не сделали этого сразу, как только оказались в одной клетке. Но страх смерти оказался сильнее жажды мести. Уверен, Марко бы это признал, если бы его спросили.
Наша клетка стояла на краю первого ряда. Справа тянулись другие клетки, до самого конца. В них — люди с озлобленными лицами. Убийцы, воры, избитые пленники. Все они смотрели на нас пристально. Их взгляды были похожи на ощупывание: кто мы? Маньяки? Рабская кровь? Или просто мясо для волкодавов Империи? Первое впечатление о лагере — холодное. Лагерь Синего Берега — так называли его солдаты.
Вдруг я почувствовал на себе взгляд — тяжёлый, пронизывающий. Поднял глаза и встретил его с хмурым выражением лица.
Это был зверолюд. Полукровка, или нелюдь. Огромный, с широкой грудью. Черты волчьи: вытянутая морда, рваные губы, шерсть местами выжжена — скорее всего пытками. Всё его тело покрыто шрамами. В глазах — вертикальные янтарные зрачки. Он сидел напротив, неподвижно, только глазами скользя по мне. Потом хмыкнул, и, когда ближайшие часовые отвлеклись на крики с другой стороны лагеря, прошипел:
— Псс… ты, с длинными чёрными волосами.
Я промолчал, отвёл взгляд.
— Слышишь меня? Я к тебе обращаюсь, парень! — прорычал он, голос сорвался на звериный рык.
Я нехотя посмотрел на него, кивнул коротко, показывая, что слышу. Он едва заметно кивнул в сторону моей миски с серой жижей, похожей на похлёбку, и серого куска хлеба.
— Будешь доедать?
Меня передёрнуло. Хотелось ответить резко: «А тебе какое дело, зверюга?» — или плюнуть на землю. Но аппетита все равно не было. Желудок сжался ещё утром.
— Игнорируй его, Агнир, — пробурчал Марко. Он сидел, упершись спиной в угол, но не сводил взгляда с волчары. В его глазах было опасение.
Я взглянул на Марко, потом на хлеб. Все таки зверолюде было что-то… человеческое. Не жалость, нет. Просто что-то знакомое. Если сейчас Уныла была бы рядом, она бы сказала что то на подобии: «Поделись с ним куском, вдруг сам окажешься на его месте».
Я поднял хлеб, смотрел на него.
— Агнир? Что ты задумал? — спросил Марко, настороженно и серьёзно.
Я не ответил. Сломал хлеб пополам и метнул половину зверолюду.
Он поймал кусок в воздухе, прежде чем тот коснулся земли. Понюхал, впился зубами в корку, стал есть с жадностью. Я наблюдал молча, только шмыгнул носом. Когда зверолюд сделал ещё один укус, он облизал губы, ухмыльнулся.
— Эти имперские твари морили меня голодом три дня, — пробормотал он, садясь ровнее. — А ты взял и отдал свою долю. Ты что, святоша? Или боишься меня? Хотя в твоём запахе нет страха. Или ты из тех, кто любит казаться добрым?
Я усмехнулся холодно.
— Удивлён? Я сделал то, что хотел. Вот и всё.
Он оторвал ещё кусок, прожевал, не сводя с меня глаз. На его лице читалось слабое наслаждение от хлеба. Голод ломает любого. Наконец он доел, устроился поудобнее, кивнул.
— Меня зовут Араак из клана Первого Волка. Сын Герса.
— А я Агнир. Просто Агнир.
Он хмыкнул.
— Спасибо за еду. В твоём имени чувствуется сила. Я запомню тебя, Агнир. Как и твой жест.
Я кивнул, пытаясь выглядеть равнодушным. В этот момент один из часовых вернулся. Без слов ударил по решётке железным прутом с шипами. Глухой лязг прокатился по клетке. Спящие вздрогнули.
— А ну заткнулись! Без разговоров, твари! — прохрипел он, размахивая железом.
Араак сжал плечи, забился в угол своей клетки, в которой он был один. Это было странно. Я хмыкнул и отвернулся.
Марко смотрел на меня исподлобья, взгляд недовольный.
— Что? Мертвеца увидел? — ухмыльнулся я.
— Зачем ты поделился с ним едой? Ты же знаешь что они сказали, кормить нас будут только один раз в день. Даже если сам не хотел, мог бы мне предложить, а не какой-то вшивой псине.
Я криво усмехнулся, выдохнул.
— Это была моя порция. Что хочу, то и делаю. У тебя же я ничего не крал, правда?
Он сжал челюсти, будто хотел язвить, но передумал. Понял, что я прав. Недовольно хмыкнул.
— Прости, Агнир. Я, наверное, на взводе из-за этой грёбаной клетки. И Жука потеряли из виду. Его клетки отсюда не видно, — сказал Марко, голос его стал тише, с грустью.
Я устало вздохнул.
— Ничего страшного. Я как никто другой тебя понимаю, брат.
Марко посмотрел на меня и на его лице появилась слабая улыбка, почти неверная.
— Ты стал более открытым, Агнир. Неужели всё, что с нами произошло, так на тебя повлияло? — сказал он, дразня меня голосом, в котором звучало одновременно удивление и попытка разрядить обстановку.
Я нахмурился и хмыкнул, не торопясь отвечать.
— Не знаю, Марко. Но я уверен в одном: тем, кем мы были раньше, нам уже не стать.
Голос вышел ровный, без охватившей меня привычной резкости. Мы оба немного помолчали, и он сменил тему, будто пытался отвести разговoр от того, что могло ранить глубже.
— Как думаешь, когда нас погрузят на тот грузовой корабль? — спросил Марко тихо и голос его стал глухим. Он не отрывал взгляда от горизонта. Там, у линии порта, виднелась тёмная масса корпуса судна. Судно было настолько большим, что казалось, оно может вмещать не одну сотню, не две, а тысячи человек.
— Они уже таскают внутрь ящики, я видел. Может быть, завтра.
Я лениво приоткрыл глаза, размял затекшие пальцы и почувствовал щелчок в шее от резкого движения — шея в последнее время ныла чаще.
— Часовые говорили что-то о том судне у причала. Похоже, отправка близка. Если их грузят сейчас, то и нас не будут держать долго. — Слова вышли ровные, но в них была сухость. Я не стал скрывать реального смысла: это действительно мог быть конец пути.
Марко повернулся так, чтобы его лицо было больше видно мне. В нём смешались страх и подавленная ярость. Он прижал локоть к решётке и уткнулся лбом в ладонь, будто пытался сдержать рывок паники.
— Думаешь, всех везут в столицу? — спросил он, морща лоб.
Я оглянулся на клетки вокруг. Внутри были разные люди и нелюди: полу-звери, эльфы, преступники, обедневшие аристократы, дети войны с глазами, которые не знали спокойствия. Большинство из них занимало не лучшие позиции в мире.
— Некоторых, наверное, высадят в других портах по пути. Кого-то продадут в работорговых центрах, кого-то бросят работать в шахтах. — Я сделал паузу и продолжил ровно: — Но нас точно ведут прямо в столицу. Нас ведут в Бладфейт.
Марко опустил голову. Его лицо вытянулось. Он сел удобнее на землю, снова уперся локтем о решётку и уставился на судно.
— Значит остаётся только ждать и молиться на случайность? — Его голос дрожал. — Это звучит почти как детская надежда.
Я принял позу, похожую на его, но не стал молиться и не стал поддаваться панике. Я закрыл глаза на секунду и ответил монотонно:
— У нас нет выбора. Только ждать и искать шанс. — Мой голос был спокоен, потому что без спокойствия нельзя было увидеть возможности. Я открыл глаза и увидел его напряжённые губы.
— Ты не один, Марко. Я знаю, что тебе страшно. Как и мне. Как и всем кто здесь в клетках.
После разговора тишина снова заняла клетку. Мне стало тяжело думать только о том, что покинуло меня месяц назад.
Я думал об Уныле.
Мы расстались с ней больше месяца назад, но для меня прошла целая вечность. Я чувствовал пустоту в груди и боль от памяти. Она была тем человеком, кто заботился обо мне с теплотой, сравнимой разве что с маминой. Я понимал это теперь, когда её не было рядом. Хоть я уже и говорил эти слова еще там, на Поляне.
Я часто возвращался к её последним словам.
Я вспомнил её предупреждение, которое она произнесла перед расставанием:
«Те, что носят белое, отнимут у тебя Пепельную Слезу. А те, что носят чёрное, вернут её.»
Эти слова стояли в моей голове, как инструктаж и угроза одновременно. Сейчас мой артефакт — рукоять клинка багрового цвета с отломленным бирюзовым лезвием — находился у Имперцев. Его осмотрели, возможно, уже отправили в один из бастионов Рубдиона или дальше по цепочке. Я знал, что в руках посторонних он выглядел просто как металлический предмет.
Я вспоминал разговоры Имперцев и не только, когда они осматривали клинок:
«Он не испускает энергии, он не реагирует на ауру. Безделушка».
Они не понимали её сути. А те, кто мог видеть правду, закрыли рот навсегда от моих рук. Они не видели артефакт в действии, они не знали, что он реагирует только на мою ауру. Я был уверен, что это связано с Унылой. Когда я верну клинок, я спрошу у неё обо всём. Я хочу знать правду полностью.
Я поднял руку и сжал пальцы, пытаясь вызвать кардио-ауру. Сколько бы я ни старался, реакции почти не было. Я чувствовал только слабое тепло в ладони и редкие искры, щекочущее ощущение, которое ускользало прежде, чем оно могло усилиться. Я злой на эту слабость. Красная кардио-аура должна была дать мне силу, чтобы выполнить обещания и отомстить тем, кто причинял мне боль. Сейчас сила была недостаточной. Я был беспомощен перед этим фактом.
Я пытался скрывать свои попытки, но кто-то заметил. В этот момент я почувствовал взгляд и резко поднял голову. Передо мной в клетке напротив сидел зверолюд, тот самый, с которым я делил хлеб недавно. Его вертикальные янтарные зрачки мерцали в свете багровеющего неба. Он поднял руку и осторожно жестом указал мне своим когтем на дальнюю палатку, ту, которая была покрыта чёрной тканью. Его губы двигались тихо. Он шептал, стараясь не привлекать внимания часовых.
Я напряг слух и уловил слабое слово: «Подавитель».
Смысл дошёл до меня моментально. Я посмотрел на палатку и почувствовал напряжение в воздухе вокруг неё. Вокруг палатки не было обычного шума — там не слышались разговоры и даже ветер казался приглушённым. Воздух был плотнее, и я мог заметить едва уловимые изменения в ощущениях моей кожи. Значит эта палатка была оборудована устройством или магическим артефактом, который глушил ауру. Магическая заглушка значит? Это все объясняло, почему мои попытки вызвать кардио-ауру потерпели неудачу.
Я кивнул зверолюду. Его лицо не выражало радости, только деловую серьёзность. Я сел обратно и отпустил напряжение, оставив попытки вызвать ауру. Вид моих пальцев на руке казался неважным. Я снова поднял глаза и мысленно перебирал моменты, когда моя кардио-аура пробуждалась.
Я вспомнил тот первый раз, когда она проснулась по-настоящему. Я хотел убить. Моя мотивация была ясна и остра: ярость, попытка отомстить. Каждая мышца в теле была собрана для действия, нервная система была натянута как струна. И только тогда в груди возникло ощущение жара, которое наполнило тело силой. Тогда я понял, что сильное эмоциональное состояние — ярость или решимость — провоцировало пробуждение. Значит начало пробуждения связано с эмоциями, с целью, с намерением.
Сейчас моё состояние было другим. Внутри меня была не ярость, а тоска и пустота. Я не чувствовал ударной потребности, не чувствовал того огня, который когда-то разжёг мою силу. Это злило меня сильнее всего. Я понимал, что без ясной цели и без эмоции, эта сила не придёт. И это давало мне новую задачу: найти способ пробудить её снова, но уже контролируемо, без потери контроля.
Я посмотрел на Марко. Его лицо было спокойно, но глаза выдавали усталость. Мы оба знали — впереди нас ждёт не просто наказание, а что-то куда хуже.
— Думаешь, есть хоть малейший шанс спастись от того, что нас ждёт? — спросил я, не сводя взгляда с земли.
Марко медленно повернул голову.— О чем ты? — его голос звучал тихо.
— Избежать кары Империи, — я поднял голову. — Выжить. И всё-таки вершить свою справедливость, а не их. — Я говорил спокойно, но внутри всё кипело. Это была не надежда, а скорее упрямство.
Он долго молчал. Потом чуть усмехнулся, словно не знал, плакать ему или смеяться.— Будем верить в это, Агнир. Будем верить, что наше предопределение не закончится на виселице.
Я не ответил. Просто кивнул. Слова казались пустыми, но без них мы бы давно сломались.
На следующий день солнце стояло высоко.
Воздух был сухой и тяжёлый как и вчера. Когда стража вывела нас из клеток, я почувствовал, как железо цепей впивается в запястья. Нас гнали к порту. Мы шли медленно, спотыкаясь. Кто-то кашлял, кто-то молчал, уронив голову. Мы были похожи на колонну, которую ведут на бойню — и каждый это понимал.
Вокруг шли имперские солдаты. Их доспехи звенели при каждом шаге. Никто не говорил ни слова. Только звук сапог по камню и глухой лязг металла. В их глазах не было жалости — лишь привычка в виде жестокости. Они смотрели на нас не как на людей, а как на груз, который нужно доставить.
Позади шёл необычный солдат, которого я видел впервые. Не просто солдат — нечто другое. Его броня была ослепительно белой, украшенной тонкими красными полосами. Лицо скрывала маска из стали с грустным, изогнутым выражением, как театральная. На груди и спине к броне было прикреплено устройство — массивное, с металлическими шестернями и голубоватым, темным светом внутри. Воздух вокруг него колебался, будто само пространство не выдерживало. Я понял: это и есть тот Подавитель Ауры.
Я не знал, сколько заключенных нас было. Две сотни, может, больше.Две длинные очереди заключённых тянулись вдоль причала. По одному нас поднимали на огромный корабль. Белые паруса, пересечённые красными полосами, складывались в форме трезубца — символа имперской справедливости военной власти.
У подножия трапа стояли два офицера.Лица неподвижные, как у гробовщиков. Один читал список имён, другой держал раскалённое клеймо. Так вот почему пахло чем-то жареным...
Каждого, кого называли, выводили вперёд. На голую кожу накладывали железо — и в воздухе раздавался резкий, высокий крик. Запах горелой кожи въедался в нос.
Это было не просто наказание. Это было зрелище. Империя показывала, что милосердия не будет.
Я посмотрел на Марко. Он стоял впереди меня, бледный, с напряжёнными губами. Каждый раз, когда произносили очередное имя, он чуть вздрагивал. Я видел, как его пальцы дрожали на цепях. Он надеялся, что его имя не прозвучит. Но это ожидание лишь мучило сильнее.А где-то позади нас наверное был Жук. Я его не видел со вчерашнего дня, но по крайней мере впереди его точно не было.
— Марко, — прошептал я. Голос был хриплым, но я постарался говорить уверенно. — Если нас всё-таки довезут до столицы, и мы встретимся там… на виселице… — я замолчал, сглотнув, — то знай, я всегда считал тебя своим другом. Прости, что подвёл тебя и забираю собой в ад.
Он не ответил сразу. Повернулся, глядя прямо мне в глаза. В них был огонь — не сильный, но живой.
— Не говори так, Агнир, — он тихо усмехнулся пытаясь меня утешить. — Я сам принял тогда решение. Ты не виноват. И если нас действительно ждёт конец… то я рад, что у меня был такой брат. Хоть и упрямый и занудный.
Сердце сжалось. Даже в такие моменты пытаешься шутить...Я слабо улыбнулся ему и ответил тихо:— И ты был мне братом, Марко. Спасибо, что остался рядом всегда, даже когда все отвернулись. Даже если я не заслуживал этого.
Он ярко улыбнулся. Настояще, пусть и не так как обычно. В этот момент всё вокруг будто стало тише. Шум моря, голоса стражи, даже звон цепей — всё отступило. Мы просто стояли рядом, понимая, что это, возможно, наш последний разговор.
Вдруг, громкий голос офицера разорвал этот искренний момент между старыми друзьями:
— Жук из Дома Дьюнер!
Мы оба резко обернулись. Стража волокла Жука за руки. Он брыкался, вырывался, орал:
— Вы не имеете права! Я Жук Дьюнер! Я лично знаком с Шестым Центурионом! Я не должен быть здесь! Дайте мне с ним поговорить! Прошу!
Солдаты держали его крепко. Один из них подошёл ближе, устало выдохнул и ударил его дубинкой по животу. Ещё раз. Ещё. Жук согнулся, кашлянул, но всё равно выкрикнул:— Вы не можете так со мной обращаться!
Его рубашку сорвали, и офицер без слов прижал клеймо к спине. Раздался резкий треск и запах палёной кожи. Жук закричал так, что у всех стоящих рядом задрожали руки. После этого его просто потащили на корабль, где он вскоре исчез из виду.
Видимо наша месть с Марко так и останется не свершенной. Это бесило, но в нашей то ситуации нам остается только думать о собсвенных шкурах.
Как досадно.
Дальше всё смешалось. Имена шли одно за другим. Голос читающего список был необычайно громким. В груди всё сильнее давило. Каждое новое имя — как удар.
— Араак из племени Первого Волка! — громко произнёс офицер.
Я поднял голову.Он вышел вперёд. Его глаза были спокойными. Когда стражники попытались схватить его, он оттолкнул их и сам шагнул к офицеру.— Я и сам знаю, куда мне идти, — сказал он твёрдо.
Офицер скривился, смерив его взглядом.— Волчонок? Ну как твоя голодовка? Ещё держишься? — он говорил нарочито громко, чтобы все слышали.
Араак не ответил. Стоял прямо, как будто не видел перед собой никого.
— А теперь, будь послушным песиком для меня. Встань на колени, а то не удобно будет тебя клеймить.— сказал офицер нарошно игривым голосом.Никакой реакции со стороны Араака не поступило. Только хмурый взгляд.— Сказано тебе! Сидеть, псина! — крикнул он и ударил дубинкой.
Араак не шелохнулся. Тогда офицер застыл на мгновение но потом махнул рукой, и несколько солдат тут же подошли, начали бить его по ногам стальными прутьями. Звук ударов был сухим, звонким. Он стоял, сколько мог, пока не упал на колени. Его дыхание стало прерывистым, но он не произнёс ни слова.
— Вот и всё. Хороший мальчик, — хмыкнул офицер, поправив свои волосы. — Держите его, чтобы не дёрнулся ненароком.
Его прижали. Раскалённое железо коснулось плеча. Араак не закричал. Только посмотрел прямо в глаза офицеру, сдерживая рычание. Потом, когда его потащили на палубу, он обернулся и посмотрел на меня. Улыбнулся. Коротко, едва заметно. И исчез на коробле.
— Хороший пёсик, — сказал офицер с ухмылкой смотря вслед зверолюду и повернулся к напарнику. — Ну? И кто следующий у нас по списку?
После того как произнесли ещё десятки имен, настал момент, которого я боялся и одновременно ждал.
А потом — моё имя.
— Агнир из Стилдира! — прозвучало оглушительно, резким голосом.
Меня резко выдернули из строя, буквально притянув за цепи. Я ощутил сильное давление в плечах, натянутые цепи поцарапали кожу, и сердце прыгнуло в груди. Я сжал зубы от волнения и мгновенно обернулся, чтобы бросить взгляд на Марко. Последний взгляд на друга, на человека, который был для меня всем, что осталось от дома и прежней жизни. Его глаза встретились с моими, и в них было что-то… странное, словно прощание, словно он видел меня в последний раз.
— Придурок... Не смей со мной прощаться! Когда мы встретимся вновь, я ударю тебя прямо в челюсть! А потом мы выпьем по бутылке дорогого эля! — крикнул я Марко в своей классической манере грубости. С наглой ухмылкой говорящее о том, что я это говорю для того чтобы дать ему надежду. Надежду что мы обязательно встретимся.
Он широко и удивленно открыл глаза и тут же улыбнулся с дрожащими губами, и чуть не начал плакать.
— Тогда, бутылки будут за мой счет. —сказал он с выдавленным робким голосом.
Я выдохнул и посмотрел вперед. Я дёрнул локтями, отбиваясь от стражников.
— Не волочите меня. Я и сам ходить умею. — сказал я, стараясь звучать уверенно. Голос дрожал, но я подавлял это. На удивление, стражники отступили. Они, наверное, видели мою настойчивость.
Я шагал, пытаясь повторить позу Араака, с грудью вперёд и головой, поднятой так, как будто у меня нет страха. Каждый шаг отдавался тяжёлым стуком по камню.
Когда я наконец дошел, передо мной стояли двое офицеров. Один держал список заключённых, другой — раскалённое клеймо.
— Агнир из Стилдира, — сказал первый, с голосом, в котором смешались презрение и отвращение. — Обвинён в шестидесяти восьми убийствах граждан Империи. На почве ненависти к Империи и её законам. Смутьян. Связан с преступной организацией Театр. Такой молодой, а уже превзошёл многих известных маньяков и преступников. Жалкое дьявольское отродье.
Его взгляд пронзал меня. Чёткий, холодный, полный ненависти. Стражники вокруг, а также другие заключённые, всматривались в меня, словно в представление. Они удивлялись, причине, за что именно меня клеймят.
Я слушал обвинение, стараясь держать на лице маску равнодушия. Всё это пустые слова, но… я убивал. Не всё из этого ложь, но кое-что из этого — правда.
— Я бы метил в твоё лицо, — сказал офицер с клеймом в руках, усмехаясь. — Но ты, к сожалению, слишком красив для виселицы. Праздничные казни не терпят уродских лиц. Что скажешь, Фол-офицер? Куда ставим клеймо?
— Между грудей, сэр. Для драмы, как в романах о преступниках, — ответил тот, что держал список, ухмыляясь.
— Отлично. Прекрасная идея, — прошипел первый, губы изогнулись в мерзкой улыбке. — Так и поступим.
Стражники схватили меня и усадили на колени. Они разорвали мою одежду, обнажая грудь. Один прижал колено к моей спине, заставляя меня выгнуться, грудь выступила наружу.
— Запомни, монстр, — прошипел офицер с клеймом, его глаза горели злостью. — Это клеймо — напоминание о твоей сущности. Оно будет означать, что ты не заслуживаешь человеческого обращения. Для тебя это знак: вот что случается с теми, кто не соглашается с законами Империи и несёт Хаос. В бездну ваш Театр!
Я сжал зубы, пытаясь сдержать боль, злобно смотрел на него, на его улыбку. И в один момент раскалённое железо коснулось моей кожи.
Сначала был жар от приближения железа к моей коже, потом резкая невыносимая боль. Всё тело сжалось. Кожа трещала, кровь шипела. Я стиснул зубы до крови. Моя гордость требовала молчания, но крик вырвался сам собой — громкий, пронзительный, дикий. Когда клеймо убрали, оно прилипло к коже, а я опустил голову, сдерживая стоны и рычание.
Запах был резким, странным — запах собственной паленной кожи.
Клеймо оставило на груди круг с символом, похожим на череп зверя.
— Охохо, гляньте на него, — прозвучал голос офицера, полон мерзкого веселья. — Сжимает зубы, сдерживает свою боль. Хочешь показаться крутым? Отлично, продолжай.
Я не смотрел на него. Мои глаза прикованы к груди. Сердце билось слишком быстро, пульс ощущался в каждой клетке тела.
— Мне жаль тебя, грешник, — продолжил офицер. — Жаль, что ты не умер в утробе своей дрянной матери. Столько крови на твоих руках… Всё это могло не случиться, если бы твоя мать была не распутной бабой.
Я поднял тяжелый взгляд. Сквозь жар и боль, сквозь гнев и отчаяние, я видел его. Он стоял спокойно, с вальяжной улыбкой, держа в руке ткань с энергетическими рунами. Имперская милость. Он собирался прочистить мою рану.
— Поднять его, — скомандовал офицер. — Я не хочу, чтобы этот кусок мяса умер от какой то болячки.
Солдаты подняли меня. Руки висели тяжело. Когда ткань коснулась моей груди, я зашипел. Не от боли, а от злости. Ткань замедлила воспаление, остановила кровь, но шрам остался.
— Добро пожаловать в ад, сынок, — прошептал офицер, наклоняясь так близко, что я почувствовал его дыхание. — Здесь ты больше не человек. Здесь ты — порок. Империя не прощает убийц её детей.
Я не ответил. Рот дрожал, голос предал меня.
Меня повели на палубу. Ноги едва держали, подгибались под тяжестью цепей и боли. Внизу, с борта, я увидел Марко. Он смотрел на меня так, будто видел призрака. Наши взгляды снова встретились. И на этот раз, в последний. Я попытался улыбнуться — криво, жалко, но это была настоящая улыбка. Он не ответил. Просто смотрел, печаль и безысходность на его лице стала сильнее и он опустил голову. Неужели попытался скрыть свои слезы?
Дурак.
Я исчез в утробе корабля, оставив позади взгляд друга и остатки жизни, которая ещё недавно была моей.
Внутри было темно, но не так, как на улице по ночам. Эта темнота была плотной, тяжёлой. Она пахла плесенью, застоявшимся потом, солью. Стены были сырыми, деревянные балки пропитаны влагой. Слабый свет факелов едва пробивался через ржавую решётку люка, а тень ложилась кусками.
Клетки стояли рядами, одна за другой, словно стойла для скота.
Меня затащили внутрь глубже на нижние этажи, чем остальных, не давая передохнуть. Один из стражников зажал мне челюсть, другой засунул в рот кашеобразную дрянь — липкую, горькую, кислую. Пальцы были грязные, с обломанными ногтями, и пахли они дрянью. Они залили всё это водой, чтобы я не задохнулся и все проглотил, и бросили пустую кружку на пол.
— Глотай, грешная падаль! — буркнул один, прижимая мою голову к доскам.
Я глотнул, чувствуя, как горло обжигает, как желудок сводит от этой смеси. Потом — кандалы. Грубые, тяжёлые, с вдавленным символом Империи на замке. Железо было холодным, цепи короткими, оставляя мало пространства для движения.
Меня швырнули в одну из камер. Я ударился плечом о железную стенку, зубы клацнули, в глазах темнело. Пыль, соль, влага — всё впиталось в мою одежду.
С трудом я приподнялся на локтях, спина горела, клеймо на груди жгло. Я лехорадно осмотрел камеру.
Внутри было ещё шестеро. Они не разговаривали, даже не посмотрели на меня как следует. Один сидел, уткнувшись лбом в колени, другой тихо посапывал, третий что-то бормотал — слова были похожи на извинения или молитвы. Двое смотрели в пол, не моргая, как люди, сломленные до конца.
Только один из них не вписывался. Он не спал, не молился и не смотрел вниз. Он сидел, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Его взгляд был живым, цепким. Он не был похож на остальных.
Я лёг, чувствуя, как клеймо на груди продолжает гореть. Слегка тронул его пальцами — сразу отдало резкой, невыносимой болью. Я рвано выдохнул и убрал руку.
Я тяжело вздыхал, и пытался не с кем контактировать. Я нервно пополз в угол камеры, прижав колени к груди не касаясь раны.
Я не прощу ему слова о матери...
Будь ты проклят офицер с клеймом.
Будь проклят Каэль Рангрейт.
Буть проклята... Белоснежная Империя.
Я ненавижу тебя Агнир.
Почему ты так слаб?
Почему ты не смог даже врезать тому кто оскорбил твою мать?!
С каждым словом я рычал себе под нос, царапал ногтями свои руки от ярости. Но мне нужно успокоиться, этой яростью я ничего не добьюсь.
Я тяжело вздохнул и выдохнул, потом начал думать о том, о чем и в правду казалось мне важным.
Мысли лезли сами:Действительно ли я заслужил всё это?Действительно ли стоит продолжать надеяться на что-то лучшее?Или было бы честнее умереть тогда… на Поляне, с остальными?
Вдалеке что-то затрещало — цепь или доска. Кто-то закашлялся. Кто-то снова шептал имя Империи, проклиная её за все страдания. Слышались шаги стражников — тяжёлые, размеренные, с тихим звоном оружия.
Но тот, один в моей камере, с лысой головой, живым взглядом, наблюдал иначе. В его глазах не было сломленности. Он не дрожал, не бормотал, не прятался в себя. Он будто что-то ждал.
Я поймал его взгляд. Он не отвёл глаза. Наоборот, чуть прищурился и сдвинул губы, едва заметно, как будто что-то проверял.
В этом взгляде не было жалости, не было страха.
Только холодный интерес.
Интерес чего?