3-я Эра. 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца.
Продолжительные минуты странного оцепенения наконец прервались. Ткань ее праздничного платья скользнула по моим пальцам. Иви медленно отпустила меня и сделала несколько шагов назад. Ее лицо, испачканное слезами, выглядело чужеродным на фоне этого расшитого наряда.
Она не произнесла ни слова, не попыталась оправдаться или перевести все в шутку.
Мой разум требовал сделать шаг вперед, протянуть руку и стереть влажные дорожки с ее щек. Хотел ли я этого на самом деле?
Мысли путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью, лишая меня прежней уверенности.
Моя выдумка. Эта нелепая, наспех скроенная ложь о ее тете сейчас казалась хрупким стеклом. Рано или поздно правда просочится наружу, разрушив все до основания.
Я отметил этот момент для себя, четко осознав страшную вещь: наступит день, когда ее легкий, слегка издевательский тон навсегда исчезнет из моей жизни. Мы больше не встретимся в хижине Варко, не сядем у очага, не разделим быт без лишних забот. Горло сдавило от внезапного вопроса: почему эта мысль причиняет мне такую ощутимую боль? Почему для меня это стало настолько важным?
— Нет, — едва слышно выдохнул я, мотнув головой. — Это не имеет значения.
Я силой заставил себя переключить мысли. Мой путь лежит совершенно в другую сторону. Мои ориентиры масштабнее, они требуют жесткости. На моих ладонях — кровь погибших товарищей, и ради мести за них я обязан переступить через любые привязанности. Мне нужно стать сильнее. Тратить время на сантименты — непозволительная роскошь.
Однако то, что я делал прямо сейчас ради собственного выживания, эта созданная мной иллюзия безопасности для Иви, оставляло во рту горький, металлический привкус. Это было омерзительное, удушающее чувство, зажатое где-то между глухой злобой на самого себя и бессильной тоской.
Пусть она узнает правду. Но только потом. Когда мое присутствие в ее жизни станет лишь далеким воспоминанием, а сам я буду уже слишком далеко от этих мест.
Какая глупость — плести паутину из вранья и одновременно надеяться, что все закончится хорошо.
Я кашлянул, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость, и повернулся к ней:
— Иви, послушай. Тебе нужно зайти к той пожилой женщине. Тебе нужно отдохнуть. Завтра, как только наступит утро, мы пройдемся по праздничным улицам и сразу же отправимся обратно, в деревню.
Она не двинулась с места. В ответ раздался лишь тихий, прерывистый всхлип. Иви шмыгнула носом, качнула головой и зашептала — так шепчут маленькие дети, ухватившись за подол родительской одежды в страхе потеряться на переполненном рынке.
— Нет... — ее плечи мелко дрожали. — Я не останусь одна. Не оставляй меня здесь. Пожалуйста, не уходи.
Ее голос звучал сипло, связки были истощены от долгих слез.
Я открыл рот, чтобы возразить, привести логичные доводы, приказать, в конце концов. Но воздух просто вышел из легких. Спорить, упрашивать или заставлять ее у меня не хватило воли. Я просто опустил руки.
Тогда я сказал, что намерен немного пройтись по городу, и предложил ей пойти со мной. Всё лучше, чем продолжать стоять посреди этой дороги, где до сих пор оставался неприятный осадок от недавнего разговора.
Она тихо кивнула, даже не пытаясь что-то добавить.
Мы пересекли мост и наконец выбрались из той части города, которую я уже мысленно начал ненавидеть. Чем дальше оставался дом Элис, тем сильнее вокруг ощущалась жизнь. Узкие улицы постепенно становились шире, дома — чище, а людей вокруг — всё больше. Дорога вела нас к центральной площади, и шум города начинал накрывать со всех сторон.
Город готовился к завтрашнему празднику.
Рабочие таскали длинные деревянные балки и ругались друг на друга, пытаясь протащить громоздкую конструкцию через улицу. Несколько детей носились прямо у них под ногами, громко смеясь и совершенно не обращая внимания на крики взрослых. Один мальчишка едва не врезался в мужчину с ящиками фруктов, за что тут же получил подзатыльник и недовольное ворчание вслед.
У обочины две женщины перебирали ткани для праздничных украшений, споря о цветах. Чуть дальше старик сидел на скрипучем стуле возле своей лавки и медленно настраивал старый музыкальный инструмент. Он дёргал струны с таким раздражением, будто хотел задушить их голыми руками. Рядом стояла его жена и без остановки жаловалась на то, что он снова собирается играть одну и ту же унылую мелодию.
Из открытых окон доносились разговоры, смех, звон посуды. Город жил своей жизнью и даже не замечал нас.
Я то и дело бросал короткие взгляды по сторонам, оценивая переулки, в то время как Иви будто не видела ничего вокруг себя.
Эту затянувшуюся тишину между нами, перебил её шёпот. Звук оказался настолько слабым, что я его едва смог услышать. Она заговорила без всякого предупреждения, не пытаясь поймать мой взгляд.
— Прости.
Я не сбавил темп. Мои ноги продолжали отбивать ровный, размеренный ритм по мостовой. Голову я тоже не повернул.
— За что ты извиняешься? — Чистая, сухая интонация, которую она наверняка восприняла как ледяное равнодушие.
— За то что... расклеилась перед тобой, — её шёпот стал чуть громче, и я уловил краем глаза, как она медленно приподняла подбородок. — Я не должна была просить тебя об этом. Это было очень глупо с моей стороны. Просить тебя о подобном...
Её шаги оборвались. Она замерла прямо посреди дороги. Мне пришлось сделать ещё два шага по инерции, прежде чем подошвы моих сапог с сухим скрипом остановились. Разворачиваться я не спешил. Так и стоял к ней спиной, чувствуя, как между лопатками концентрируется тяжёлое напряжение. После всего, что было сказано мной, я просто физически не мог смотреть на неё прежним взглядом.
— Я тебя разочаровала? Поэтому ты молчишь? — В её голосе отчётливо заскрипели надрывные ноты. Ещё немного, и этот тон сорвётся на откровенный всхлип. — Прошу, скажи...
В груди мгновенно закипело что-то тёмное, злое, едкое. Этот хрупкий, дрожащий звук внутри её горла невероятно раздражал. Пальцы на правой руке сами собой сжались в кулак до побелевших костяшек. Захотелось резко развернуться, зажать ей рот ладонью, пригрозить расправой, лишь бы она замолчала и покорно пошла следом. Но её поникшие плечи, эта надломленная манера держаться и какое-то неуловимое, исходящее от неё ощущение полной беззащитности заставили меня силой подавить этот импульс. Сжав зубы, я сглотнул подступившую к горлу злость и заставил себя озвучить совершенно другие слова.
— Нет.
Я наконец развернулся и сделал два тяжёлых шага назад, сокращая дистанцию. Она тут же вскинула голову. Её заплаканные глаза лихорадочно задвигались, вглядываясь в мои мимические морщины, в изгиб губ — она отчаянно пыталась считать, что именно я сейчас чувствую.
Стойко выдерживать этот прямой, умоляющий взгляд было выше моих сил. Я отвёл глаза в сторону и резким движением залез рукой во внутренний карман дорожного плаща. Пальцы нащупали кусок ткани. Я вытащил наружу старый, однотонный белый платок, слегка пожелтевший от времени по краям, но относительно чистый.
На какую-то секунду я замер, просто удерживая эту ткань между пальцами. Действие было неосознанным, тело сработало быстрее, чем разум успел взвесить все «за» и «против».
Она заворожённо уставилась на мою протянутую руку.
— Ты расстроена. У тебя есть на это право, но это не значит, что нужно лить слезы без остановки. Посмотри на себя. На тебе, между прочим, хорошее платье. А эти слезы совершенно к нему не подходят.
Я продвинул руку с платком чуть ближе к её груди. Наконец её пальцы слабо вцепились в пожелтевшую ткань. Она опустила голову, разглядывая плотный лен в своих руках.
— Слезы ни к какому наряду не подходят, Агнир, — едва слышно выдохнула она.
Её рука дрогнула, прижимая платок к щеке, чтобы убрать свежую влагу. Ладонь, удерживающая ткань, заметно подрагивала.
— Я была бы рада... просто уснуть и никогда не вспоминать этот день. Но то, что в этот момент тебя не будет рядом со мной... — Она судорожно шмыгнула носом, и тут же принялась быстрыми, хаотичными движениями тереть лицо, размазывая новые слёзы. — Я честно не хотела становиться для тебя обузой. Не хотела волочиться за тобой по пятам, правда. Я ведь знаю, что тебе тоже хочется побыть одному. Но я не хочу... не вынесу... Страшно думать, что в самый тяжёлый момент тебя просто не окажется рядом.
Её голос окончательно упал, превратившись в ломаный, неровный лепет. Она практически уткнулась лицом в зажатый в кулаках платок, пытаясь спрятать от меня свои покрасневшие глаза и судорожно двигающуюся грудную клетку. Ткань быстро впитывала влагу, темнея в местах прикосновений.
Я молча смотрел на неё сверху вниз, чувствуя странную пустоту в груди. Я искренне не мог взять в толк, почему, сколько раз я ясно давал ей понять, что не умею утешать людей, но она продолжает так отчаянно цепляться именно за меня.
— Тогда почему мы не возвращаемся назад в деревню Томаса, а? — Я резко выдохнул, челюсть свело от подступившей злости. Голос прозвучал грубым тоном. — Почему ты отказываешь мне в этом? Разве так не будет лучше для тебя? Для меня? Или тебе так сильно хочется поглазеть на этот чертов завтрашний праздник?
Иви вздрогнула. Она посмотрела на меня снизу вверх, её веки мелко задрожали, а плечи приподнялись, словно она пыталась уменьшиться в размерах, защищаясь от моего тона. Этот испуганный, осторожный взгляд мгновенно ударил по моей совести. Я шумно втянул носом воздух, разжимая кулаки.
— Черт, я...
— Нет... — Иви судорожно перебила меня, сухой всхлип сорвался с её губ. — Я уже пожалела об этом. Честно. Я не хочу видеть ни этот праздник, ни этот город. Вообще ничего не хочу. Просто... у меня совсем нет сил.
Она порывисто сжала пальцами плотную ткань платка.
— Я физически не осилю дорогу назад. Сюда, в этот город, меня тащил слепой энтузиазм. Дурацкие, пустые мечты. А сейчас... с какими силами мне разворачиваться? — В её голосе на мгновение прорезались непривычно жесткие, злые нотки. Они прозвучали так отчетливо, что я невольно подобрался. Но этот запал тут же иссяк. Плечи Иви снова опали, голова опустилась, и она заговорила прежним тоном: — Я, должно быть, ужасно раздражаю тебя. Тебе приходится возиться со мной, терпеть меня как заплаканного ребенка. Прости меня, Агнир. Пожалуйста, прости.
Она коротко, ломано наклонила корпус, пряча лицо.
Мои зубы скрипнули с такой силой, что по кости прошла неприятная вибрация.
За что она извиняется? Каждое её робкое слово заставляло меня закипать. Пальцы то и дело зудели от желания ударить по чему-нибудь крепкому, просто чтобы заглушить этот её просящий тон.
— Перестань, Иви, — я резко взмахнул рукой, отсекая её извинения. Слова сорвались с языка излишне жестко. — Когда ты начинаешь утаптывать себя в грязь... вот это меня по-настоящему раздражает. Ты ни в чем не виновата. Слышишь? Ни ты, ни я, ни кто-то еще. Единственный, кто здесь напортачил — это твоя излишне заботливая тетка. И я не собираюсь подбирать мягкие выражения, потому что это факт.
Я снова перевел взгляд на неё и осекся. Иви стояла неподвижно, её нижняя губа сильно дрожала, а под глазами, на покрасневшей коже, снова начали собираться крупные, блестящие капли.
Я заставил себя сделать глубокий вдох, ощущая, как прохладный воздух остужает горло.
Когда я заговорил снова, мой голос звучал тихо:
— Пойми... Главное, что ты сейчас здесь. Целая и невредимая. — Я запнулся, чувствуя, как между бровей залегла глубокая складка. — И тетка твоя тоже жива, хоть и унеслась неизвестно куда.
Иви мелко, покорно закивала, по-прежнему не поднимая глаз. Она стиснула руки перед собой, став похожей на провинившегося ребенка, которого сурово отчитывает взрослый. Этот вид вызывал у меня внутреннее отторжение.
Всё должно быть совсем не так. На её месте должен был стоять я, выслушивая упреки. Но она просто стояла под грузом моих слов, впитывая их без единой попытки защититься.
Меня продолжало злить, что этой девчонке приходится сталкиваться с мерзостью, которой этот мир заполнен по самые края. Но сильнее всего меня злила собственная подлость: прямо сейчас её успокаивал и читал ей нотации человек, которого она возненавидит всем сердцем, едва лишь вся правда выплывет наружу. От этой мысли во рту появился отчетливый кислый привкус.
— Я понимаю... Спасибо тебе за...
— Хватит. Выпрямись, — оборвал я её, не желая слушать эту благодарность.
Иви послушно выпрямила спину, но голову всё равно продолжала держать наклоненной, глядя куда-то мне в район груди.
Я переступил с ноги на ногу, чувствуя, как подошва сапога хрустнула по мелкому гравию.
— Послушай... Я действительно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. В моем прошлом... был человек, который вырастил меня...
Фраза оборвалась сама собой.
Я замер, осознав, что только что произнес. С чего вдруг это сорвалось с моего языка? Зачем я вообще полез в эту тему? На секунду воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь гулом улиц. Я всерьез задумался, стоит ли продолжать, или лучше грубо перевести тему.
Но Иви медленно подняла голову. В её глазах, обрамленных влажными ресницами, промелькнуло что-то новое. Искорка живого интереса, едва заметное смещение фокуса с собственного горя на мои слова. Её лицо всё еще хранило следы тяжелой скорби, но она явно ждала продолжения. Ей нужно было зацепиться за что-то, кроме своих мыслей.
Я не мог вывалить на неё подробности своей грязной жизни. Не имел права. Но, возможно... возможно, это действительно вернет ей почву под ногами. По крайней мере, она поймет, что несправедливость бывает разных цветов, но пахнет она всегда одинаково. Она имела право узнать обо мне хотя бы эту малость.
— Вижу, тебе любопытно, — я недовольно цокнул языком и демонстративно отвернулся в сторону. — Ладно. Я расскажу тебе немного о том, как жил до того, как стал бродягой. Но при одном условии: ты прекращаешь лить слезы и окончательно берешь себя в руки.
Прошло несколько секунд. Я кожей чувствовал её нерешительность. Наконец, за спиной раздался её прерывистый голос, в котором отчетливо читалось удивление:
— Ты... ты правда хочешь рассказать мне о себе? О том, что было раньше?
— Я просто надеюсь, что ты сможешь увидеть в моих прошлых ошибках себя, — невнятно пробормотал я, по-прежнему созерцая каменную кладку домов впереди. — Моя история в чем-то перекликается с тем, через что ты проходишь сейчас.
Я медленно повернулся корпусом, проверяя её реакцию. Иви стояла неподвижно, замерев в глубоком раздумье. Пользуясь моментом, я резко вскинул руку и выставил перед её лицом указательный палец:
— Но уговор в силе. Ты ведь расслышала моё условие?
Иви глубоко, шумно вздохнула, расправляя грудную клетку. Затем решительно кивнула один раз.
— Обещаю... Я успокоюсь. — Она шмыгнула носом, подняла руку и быстрыми, резкими движениями стерла остатки влаги с щек. — Обещаю, что больше не буду плакать.
Она сделала шаг вперед и протянула мне аккуратно сложенную ткань, которую я дал ей минуту назад.
— Спасибо тебе, Агнир.
То, с какой серьезностью она это сделала, и как официально протягивала мне этот несчастный кусок ткани, вызвало у меня короткий, непроизвольный смешок. Уголки губ дернулись вверх, ломая мое привычное хмурое выражение лица. Наверное, со стороны эта улыбка выглядела глупо и неестественно.
— Оставь себе, — я устало махнул рукой, отказываясь забирать платок. — Уверен, он тебе еще пригодится. Но помни про свое обещание.
Иви заметила это движение моих губ. Напряжение, сковывавшее её лицо, немного отпустило, и она тоже попыталась улыбнуться. Вышло слабо, через силу, но это уже была не та маска отчаяния, что прежде.
— Обещала же, — чуть слышно, с едва уловимой колкостью в голосе повторила она.
— Вот и отлично, — я шумно выдохнул через нос и развернулся в сторону улицы. — Для начала давай найдем какое-нибудь место, где можно спокойно пройтись, присесть и нормально поесть.
Я намеренно ухмыльнулся, стараясь окончательно сбить этот тяжелый, давящий драматизм, который едва не задушил нас обоих.
Иви согласно кивнула, делая шаг в мою сторону.
— Было бы славно...
Главная городская площадь встретила нас оглушительным гулом. Стоило сделать шаг из узкого переулка, как в глаза ударил яркий дневной свет, отражающийся от сотен начищенных до блеска каменных плит под ногами. Поток людей здесь двигался совершенно иначе, чем несколько часов назад — плотнее, стремительнее, хаотичнее.
Пространство заполонили тяжелые деревянные повозки. Их окованные железом колеса с грохотом перемалывали мелкие камни, пробивая дорогу сквозь толпу. Возницы срывали голоса, погоняя лошадей, чьи бока лоснились от пота.
Мимо то и дело шествовали господа в тяжелых камзолах и дамы, бережно придерживающие подолы длинных платьев, чтобы не испачкать их о дорожную пыль. Прямо под ногами у них путались чумазые дети и зеваки в потертых рубахах из грубого льна.
Чуть поодаль, прислонившись спинами к холодным каменным стенам зданий, стояли городские стражники. Они лениво переминались с ноги на ногу, поправляя натершие шею кожаные ремни шлемов, но их взгляды цепко изучали толпу, задерживаясь на каждом, кто шел слишком быстро или прятал лицо.
Сейчас требовалось только одно — стать частью этого многоликого живого потока.
Я скосил глаза вправо. Иви шла слишком близко, едва не задевая мое плечо при каждом шаге. Ее зрачки непрерывно расширялись и сужались, перескакивая с одного прохожего на другого. Она то и дело втягивала голову в плечи, когда мимо с хохотом пробегала очередная компания подвыпивших горожан.
Схватить ее за ладонь и тащить за собой, я не мог.
Оставить ее идти саму по себе, зная, что в любой момент ее может оттеснить в сторону толпа, тоже не вариант.
Движением левой руки я откинул в сторону тяжелую полу плаща, обнажая рукав туники. При этом я упорно смотрел строго вперед, на вывеску какой-то отдаленной лавки, сохраняя на лице абсолютное, показное равнодушие.
— Возьми меня под руку, — мой голос прозвучал скорее как приказ, чем предложение помощи.
Внутри поднялась волна глухой тошноты от того, что пришлось опуститься до подобных жестов, но холодный расчет брал верх. Если не дать ей эту точку опоры прямо сейчас, паника окончательно парализует ее посреди площади, и тогда мы пропали.
Иви резко затормозила, едва не споткнувшись. Ее голова дернулась вверх, лицо моментально залила густая краска, дошедшая до самых кончиков ушей. Она приподняла дрожащие пальцы, но тут же опустила их.
— Ты… ты уверен? — замешкалась она, переходя на едва различимый лепет, смешанный со стыдом от собственной слабости и четким пониманием того, с каким трудом мне дались эти слова. — Ты ведь совсем не обязан так поступать… Я могу и сама…
— Просто возьмись, — перебил я, не давая ей договорить, и еще сильнее выставил локоть.
Иви осеклась на полуслове.
Несколько секунд она буравила взглядом мою руку, а затем сделала шаг вплотную.
Ее тонкие пальцы сначала робко коснулись моего предплечья, а затем с неожиданной силой вцепились чуть выше локтя. Я чувствовал, как мелко дрожат ее мышцы и как горят ладони. Она практически навалилась на меня всем своим весом, ища опору в толпе.
Я повернул к ней голову и коротко, едва заметно кивнул, без слов спрашивая: «Идем?». А она ответила таким же коротким кивком.
Мы возобновили движение.
Я намеренно выбирал траекторию в обход самых плотных человеческих заторов, лавируя между группами. Ладонь правой руки я предусмотрительно опустил на пояс, прикрывая кожаный кошель с монетами от карманников. Хорошо, что я заставил Иви отнести наши сумки. Сейчас мои руки были свободны, плечи не перевешивало в сторону, и ничто не сковывало движений в случае, если нам придется резко сорваться на бег.
Каменная мостовая под сотнями ног отзывалась непрерывным, оглушительным цоканьем и шуршанием. Звук ударов кожаных подошв и подкованных сапог о гранит сливался в единый, монотонный ритм, напоминающий топот огромного табуна лошадей.
Воздух на площади был невероятно плотным и удушливым. В нос разительно ударяли самые противоречивые запахи: приторно-сладкие, удушающие шлейфы мускусных духов, исходящие от проходящих мимо дам, тут же сменялись резким, кислым запахом пота рабочих, ароматами жареного на углях мяса из уличных лотков и стойким перегаром от дешевого эля. От этой смеси кружилась голова. Неудивительно, что Иви едва держалась на ногах — в таких местах даже у меня самого внутри все сжималось от подспудного напряжения.
По обе стороны площади высились здания.
Высокие купеческие дома из тесаного камня с широкими застекленными окнами. Добротные таверны и жилые дома. Но сейчас их объединяло одно: фасады всех построек были сплошь увешаны длинными, широкими лоскутами. Они тянулись от одного подоконника к другому, перекрещивались над головами прохожих, провисали тяжелыми волнами между крышами. Деревянные двери лавок и раскрытые ставни окон были густо утыканы плетеными венками из свежих цветов, которые уже начинали слегка подсыхать под солнцем, источая приторный травяной аромат.
Лица людей вокруг светились предвкушением. Отовсюду слышался громкий смех, крики, обсуждения плана завтрашних торжеств. Горожане торопливо докупали продукты, переговаривались через улицу, обменивались шутками. Праздничная лихорадка захватила площадь.
Впрочем, радовались далеко не все. В тени одного из навесов в переулке я заметил группу оборванных грузчиков — они сидели прямо на грязной земле, мрачно глядя на веселящуюся толпу сквозь щели между бочек, и в их глазах не было ничего, кроме усталости и злобы.
По левую сторону площади возвышалось здание, сразу приковавшее к себе мой взгляд. Судя по вырезанной на дубовой табличке надписи, это был Гильдейский Дом — пристанище местных богатых купцов и ремесленников. Узкий, неестественно вытянутый вверх фасад из потемневшего от сырости камня и дерева уходил высоко в серое небо. Его верхние этажи покрывала искусная, кропотливая резьба. Тонкие каменные узоры застыли на стенах переплетенными виноградными лозами, не оставляя на монолите ни одного живого места.
Прямо над главным входом, полностью перекрывая высеченный на камне фамильный герб гильдии, колыхалось чудовищных размеров тканое полотно. Этот гобелен закрепили на самой крыше, и тяжелый подол из плотного сукна спускался к самой мостовой, едва не задевая макушки прохожих.
С огромной высоты на копошащуюся внизу толпу надменно взирало вышитое лицо молодого принца, виновника сего торжества. Мастера использовали баснословно дорогие материалы: пунцовый шелк робы отливал благородным глянцем, а контуры лица и холодные глаза сияли вплетенной в уток серебряной нитью. Полотно прямо-таки кричало о безумной роскоши.
Я резко остановился, увлекая Иви за собой, и мы замерли в густой, холодной тени массивного фасада. Огромный гобелен над нашими головами тяжело, со свистом вздыхал от затяжных порывов ветра. Шелковое лицо наследника то натягивалось до предела, обнажая идеальные черты, то внезапно шло глубокими, уродливыми складками.
В ту же секунду я почувствовал, как пальцы Иви судорожно сжались на моем предплечье. Она замерла вслед за мной, проследив за моим застывшим взглядом. Люди, сновавшие туда-сюда мимо тяжелых дверей гильдии — мелкие клерки и заправлявшие здесь дельцы — невольно косились на нашу пару. Проходившие мимо горожане то и дело задевали нас плечами, недовольно ворча под нос из-за того, что мы встали посреди дороги.
— Агнир… Ты чего застыл? — В ее голосе сквозило напряжение. Она оглядывалась на гобелен, пытаясь понять, что именно заставило меня замереть посреди оживленной площади.
— Ты только посмотри на это величие, — негромко отозвался я, слегка качнув подбородком в сторону колышущегося полотна.
Я выдержал паузу, дожидаясь очередного резкого порыва ветра с окраин. Воздух с завыванием ударил в стену. Плотная ткань снова пошла тяжелой волной, и одна из глубоких темных складок пролегла аккуратно через переносицу и рот вышитого наследника, полностью искажая благородный лик.
— Великий принц, надежда Белоснежной Империи… — я издал низкий смешок, не отрывая взгляда от колеблющегося шелка. — А в эту секунду выглядит так, будто только что разжевал дикую, неспелую айву. Или судорожно силится вспомнить, куда его слуги подевали императорские панталоны.
Иви судорожно втянула воздух сквозь зубы. Ее глаза округлились, а длинные ресницы испуганно захлопали. Она резко подалась вперед, практически уткнувшись губами в мое ухо, и заговорила встревоженным шепотом.
— Агнир! Замолчи, ради всего святого! А вдруг стража услышит? Нас же на плахе вздернут!
Она заговорила быстрее, ее пальцы с силой потянули мою руку на себя, пытаясь увести меня из опасной зоны под навес соседней лавки. Очевидно, не только в Рубдионе за подобные слова в адрес правящей династии можно было лишиться головы. Я мысленно пожелал всем этим «наследникам» подохнуть в самых жутких судорогах.
На ее щеках выступил румянец, а в глазах вместо привычной мертвой тоски вспыхнул живой, пускай и испуганный блеск. Именно этого я и добивался — вытащить ее из глухой апатии, пусть даже через легкую встряску и испуг, а не просто взбодрить глупой шуткой.
— Ну ты глянь, глянь внимательнее, — повторил я, намеренно игнорируя ее попытки сдвинуть меня с места. — Сейчас ветер заходит слева. Видишь? Его безупречный подбородок уплыл куда-то к правому уху, а нос раздулся в огромный клубень.
Иви против воли задрала голову, подчиняясь моему кивку. Воздушный поток снова с силой дернул нижний край сукна. Величественный, леденящий взгляд принца в ту же секунду превратился в нелепую, перекошенную гримасу обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку.
Опасливо оглянувшись на прохожих, она прикрыла рот ладонью, но я заметил, как уголки ее губ дрогнули вверх. Пальцы, сжимавшие мое предплечье, наконец расслабились.
— И почему… почему мастера не догадались натянуть его покрепче? — с тихим, сдавленным смешком выдохнула Иви, утыкаясь лбом в мое плечо, чтобы скрыть улыбку.
Я удовлетворенно кивнул её замечанию.
Вот ради этого короткого момента я и затеял весь этот фарс. В моем родном Стилдире язвительные шутки в адрес имперских особ заменяли моей банде обед и служили повседневным развлечением. Благодаря моим товарищам — их кабацкие байки и привычка подмечать людские изъяны пришлись как нельзя кстати.
— На серебряные нити монет в казне нашлись, а вот на лишнюю пару железных гвоздей, видимо не хватило, — тихо отозвался я.
Я слегка подтолкнул ее плечом вперед, уводя прочь от прохладной тени монументального каменного здания.
Несколько мужчин, подпиравших стену неподалеку, уже начали недобро коситься в нашу сторону. Один из них медленно затягивался из глиняной трубки, выпуская сизый дым, второй лениво щурился на гобелен, явно пытаясь разобрать слова в нашем шепоте и понять, над чем именно мы смеемся.
— Идем, — добавил я, увлекая ее за собой. — Нам нет никакого дела до этого великого принца с картофельным носом. У нас есть заботы поважнее.
Иви послушно подстроилась под мой шаг. Она шла размеренно, держась рядом, но в ее движениях уже чувствовалось заметное спокойствие.
— Поважнее? — Иви чуть повернула голову, заглядывая мне в лицо. — Разве наш первоначальный план не заключался в том, чтобы просто отыскать спокойное место и найти чего поесть?
— А я о чем? — ответил я, останавливаясь у поворота. — Ты разве не чувствуешь?
Я специально замедлил ход и глубоко втянул ноздрями едва уловимый запах древесного дыма, смешанный со сладостью перегретых на огне фруктов, теста и патоки.
— Похоже, это печеные яблоки, — сказал я, указывая подбородком в сторону жилых кварталов. — Пробовала когда-нибудь такие?
Иви остановилась и несколько секунд смотрела на меня с явным недоверием в чистых глазах, будто пыталась разгадать, почему я вообще вдруг стал таким разговорчивым и дружелюбным. Но затем замешательство сменилось легкой, едва заметной грустью.
— Один раз, когда отец как-то принес парочку домой, в хижину… давно еще. Но те, что выпекают здесь, в больших городских печах, я никогда не пробовала.
На моих губах сама собой нарисовалась довольная, наглая ухмылка.
Иви тут же это заметила и моментально нахмурилась, забавно надув щеки от обиды.
— И нечего смеяться! Я не таскалась по половине континента, как некоторые. Уверена, ты этих яблок за свою приключенческую жизнь поел целые сотни, в каждом придорожном трактире.
Она резко подалась вбок, неуклюже толкнула меня плечом в мое, а затем быстрым движением пальцев ущипнула за предплечье. Жест вышел коротким и совершенно безболезненным.
— Не торопись со своими выводами, — протянул я с нарочито серьезным, театральным видом, подстраиваясь под ее шаг. — Если говорить честно, ты явно ела их больше меня.
Иви резко повернула голову, округлив глаза от подступившего удивления.
— Что? — переспросила она, едва ли не по слогам. — Ты сейчас хочешь сказать, что ни разу в жизни их не пробовал?
— Именно это и говорю.
— Врешь, — отрезала она, качнув головой.
— Зачем мне врать о печеных яблоках?
— Потому что ты идиот.
Я коротко усмехнулся, глядя на то, как она упрямо вздернула подбородок.
— Ну, это утверждение уже куда больше похоже на правду.
Я увлек Иви за собой, прижав ближе к серой стене, чтобы разминуться с редкими прохожими.
— Идем. У центральной площади нам ловить нечего, тут торгуют только тем, на что у нас не хватит сбережений. Нам нужно туда, где отирается простой люд. Подальше от этих спесивых богатеев с их жирными кошельками.
Шагах в пяти от нас, прямо на грязной мостовой, на корточках сидел местный работяга. На нем была потрепанная холщовая рубаха с оторванным рукавом. Мужчина с глухим стуком вбивал кривой гвоздь в рассохшуюся доску перевернутого ящика, тяжело отдуваясь после каждого удара молотка.
Я подошел ближе, перекрывая ему скудный свет, падающий с улицы. Мужчина замер, не поднимая головы, лишь его мозолистые пальцы крепче сжали рукоять инструмента.
— Эй. Что там впереди?
Он поднял голову, вытер лоб запястьем и кивнул куда-то в сторону.
— Пресная улица. Тут недалеко. Вам стоит туда сходить. Сегодня там представления для мелюзги и простого люда устроили. Трюкачи, музыканты, кукольники. Ну и лавки всякие стоят. Пироги, похлёбка, сладости. Не плохое место, для таких как мы, парень.
Я коротко кивнул ему в знак благодарности, и тот снова вернулся к своему ящику.
Едва работяга поднялся, подхватил свой ящик и, шаркая разбитыми башмаками, скрылся за поворотом, я повернулся к Иви.
Напряжение в воздухе между нами стало почти осязаемым.
— Хочешь увидеть эту… Пресную улицу? Пойдем мы туда или нет, зависит исключительно от тебя.
Иви остановилась. Ее плечи чуть дрогнули. Она медленно наклонила голову набок, пытаясь поймать мой взгляд. Ее глаза были пристальными, изучающими.
— А ты? — Ее голос прозвучал с мягкой, но отчетливой вопросительной заминкой. — Ты сам… не хочешь туда?
Я тут же дернул головой в сторону, уводя глаза к щербатой кладке стены.
— Мне абсолютно все равно, куда шагать, — я шумно, с силой вытолкнул воздух через нос, демонстрируя крайнюю степень усталости. — Давай, выбирай быстрее. Да или нет?
Иви опустила голову к груди. Было слышно, как она прерывисто вздохнула, взвешивая что-то в уме. Я прекрасно понимал, какие шестеренки крутятся в ее голове: страх оказаться обузой боролся с простым человеческим любопытством и желанием сбежать от гнетущих мыслей.
Я решил подтолкнуть ее, пока мы не потеряли время:
— Если ты сейчас сомневаешься, то подумай получше. Когда еще тебе выпадет возможность увидеть нечто подобное? Другого шанса может и не быть.
Эти слова подействовали.
Она замерла, затем ее шея выпрямилась, а подбородок приподнялся с неожиданной для нее решимостью. Иви коротко, но твердо кивнула.
— Я хочу… — она осеклась, перевела дыхание и исправилась, сделав тон более робким: — То есть, я бы очень хотела посмотреть. Если, конечно, это не обременит тебя.
Я молча дернул плечом, принимая неизбежное.
В конце концов, это был самый простой способ заставить ее переключить внимание с былых потрясений на внешние раздражители, а спокойная, ни о чем не подозревающая девчонка куда полезнее для моих дальнейших планов. Это играло мне на руку. Но одновременно с этим по телу разлилось раздражающее тепло — осознание того, что я снова уступил, проявил ненужную мягкость, уязвляло гордость.
— А разве у меня есть выбор? — проворчал я, делая шаг вперед. — И кстати…
— Что? — Она моментально отозвалась, подавшись ко мне всем телом.
Я слегка дернул правое предплечье вверх, пытаясь освободить руку, но пальцы Иви лишь крепче сжались.
— Может, отпустишь наконец? — я понизил голос до едва различимого шипения, процеживая слова сквозь сомкнутые зубы. — Людей здесь почти нет. Никто тебя не толкнет и не сшибет с ног. Какая необходимость так цепляться?
Иви не разжала пальцев. Напротив, она сделала еще полшага в мою сторону, сокращая дистанцию до минимума. Ее ресницы задрожали, а из-под опущенных век донесся тихий, виноватый шепот, в котором сквозила искренняя мольба:
— Можно мне еще немного подержаться за тебя, Агнир? Совсем чуть-чуть, пожалуйста… Мне так гораздо спокойнее.
— А мне это не нравиться, — недовольно выдохнул я.
Ткань рукава натянулась. Я снова, не сильно потянул руку на себя, пытаясь сбросить ее хватку. Но Иви, предвидя это, лишь сильнее сжала пальцы, удерживая мое предплечье обеими руками.
— Ну пожалуйста… Агнир, ну еще совсем немного, — в ее голосе появились плаксивые, детские нотки. Она изо всех сил пыталась поймать мой взгляд, заглянуть снизу вверх.
Я резко задрал голову к небу, чтобы не смотреть ей в глаза.
Внутри закипала глухая злость на самого себя. Что за глупую игру я веду? То выстраиваю между нами ледяную стену, обрывая любые попытки сблизиться, то сам же даю трещину, позволяя этой девчонке виснуть на мне и делать все, что ей вздумается. Мои собственные принципы трещали по швам от ее банального упрямства.
Я показательно, со свистом набрал в легкие воздух и так же шумно выдохнул его, давая ей понять, насколько я недоволен. После чего едва заметно, неохотно кивнул.
— Делай… что хочешь, — прошипел я, едва заставляя себя говорить эти слова.
Реакция последовала незамедлительно.
Губы Иви дрогнули и разошлись в слабой, но искренней улыбке. На ее правой щеке тут же обозначилась маленькая, круглая ямочка — деталь, которую я заметил еще тогда у ворот. Она мгновенно прижалась своим плечом к моему локтю, перехватывая руку чуть выше, под самое предплечье, чувствуя себя абсолютной победительницей в этом коротком споре.
— Я знала, что ты не откажешь, — тихо, с легкой торжествующей хрипотцой проговорила она.
«Дрянная девчонка», — мысленно выругался я, чувствуя, как ее тепло пробивается сквозь плотную ткань одежды.
Ладно. Пусть будет так.
Ничего невозможного она не требует. Нужно просто перетерпеть этот отрезок пути. К счастью, она больше не скулит, не разводит сырость и не мозолит мне глаза своими слезами. Хоть какая-то польза от моих противоречивых выборов.
Я развернулся в сторону указанного направления, навстречу разрастающемуся шуму людской толпы.