3-я Эра. 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца.
Пресная Улица. Нелепое, безвкусное название.
С каждым шагом я ощущал, как поверхность под ногами теряет равномерность. Камни мостовой лежали неровно, часть из них просела, между ними собиралась грязь и стояла вода. В воздухе держался запах сырости, от которого было трудно отмахнуться.
Подошвы сапог утопали в грязи, смешанной с помоями и остатками пищи, которые кто-то выбрасывал прямо на улицу. При каждом шаге раздавался влажный звук.
Иви же старалась держать нас ближе к более сухим участкам мостовой, осторожно переставляя ноги. Иногда она замедлялась, выбирая место, куда наступить, и быстро убирала взгляд вниз, проверяя, не задела ли грязь её туфли. Пальцы на моем предплечьи слегка сжимались, когда ей приходилось делать шаг по особенно испачканному участку.
Я заметил это и на мгновение перевёл взгляд на неё.
— Тут дальше будет ещё хуже, — спокойно сказал я, не замедляя шага. — Если будешь так двигаться, мы не скоро дойдём.
— Просто… тут слишком грязно, — произнесла она тихо, будто не хотела, чтобы её услышали прохожие.
— Это обычная улица. Просто не смотри вниз постоянно.
Мы прошли ещё несколько шагов. Мимо нас протащили тележку, колёса которой оставили мокрые следы на камне. Кто-то окликнул другого человека у стены дома, но слова растворились в общем шуме улицы.
Иви снова осторожно переступила через участок грязи и чуть приподняла подол обуви, проверяя его взглядом.
Я на секунду отвёл глаза от неё.
Мне отчаянно требовалось найти хоть какое-то питейное заведение. Горло пересохло, но дело было не в жажде. Внутри черепной коробки, копошилась плотная, вязкая чернота. Она заполняла сознание до самых краев, давила на глаза изнутри. Одно резкое движение, упрек или насмешка, и эта темная жижа перельется через край, вырываясь наружу в виде грубости и жестокости.
С обеих сторон улицы, зажатой между покосившимися двухэтажными домами, доносился нестройный гул.
Мимо нас, едва не задевая плечами, проковыляла очередная компания. От них разило перегаром, дешевым кислым элем. Мужчины шли в обнимку с хунадовирскими эльфами. Их длинные, заостренные уши дергались от каждого резкого звука, а некогда изящные лица лоснились от хмельного пота. Они орали местную кабацкую песню, безбожно фальшивя и растягивая гласные.
Иви невольно поморщилась и чуть сильнее прижалась ко мне локтем, стараясь не сталкиваться с прохожими.
Их голоса резали слух, но этот скотский разгул дарил слабую надежду: спиртное здесь точно есть, и оно обязано быть убойным, способным выжечь любые думы.
Солнце уже скоро коснётся горизонта, окрасит крыши в грязно-багровый цвет через несколько часов. Предвечерье.
Столько времени растрачено впустую, использовано в никуда. И ради чего? Ради этой неторопливой, бессмысленной прогулки..?
Но ей это это было на пользу. Иви заметно расслабилась, дыхание уже выровнялось, став глубже и спокойнее.
А я? Кто позаботиться обо мне? Кто раздробит тот могильный камень ответственности, что намертво прирос к моим плечам?
Я проклинаю тебя, Элис.
Слабохарактерная, трусливая вошь. Это из-за нее я теперь вынужден ежеминутно, каждым словом и взглядом лгать девчонке, которая послушно семенит следом. Иви держится за меня, ловит каждое движение, потому что свято верит: этот человек спасет ее от любой беды. В ее глазах я — единственная опора во всем этом прогнившем городе.
В груди вскипела горькая обида.
Зачем я промолчал тогда? Нужно было вывалить на нее всю правду, развернуться и уйти, предоставив ее собственной судьбе...
Я зажмурился на секунду, встряхивая головой. Это говорит не здравый смысл, это скулит моя усталость.
Я ничего не могу исправить. Всё, что мне остаётся сейчас, — это жалко оттягивать неизбежный, финальный крах.
— Агнир, — негромкий, робкий голос Иви ворвался в мои разговоры с самим собой.
Я резко замер на полуслове в собственных мыслях, повернул к ней голову и коротко, отрывисто кивнул, показывая, что слушаю.
— Это место... выглядит немного спокойнее чем центральная площадь, — Ее плечи наконец опустились, и она сделала глубокий, свободный выдох, сбрасывая остатки страха.
— Не теряй бдительности, Иви, — мой голос прозвучал с серьезным тоном. — Вдруг местное отребье украдет тебя у меня прямо из-под носа?
Она остановилась, захлопала ресницами и уставилась на меня снизу вверх, явно пытаясь отыскать в этих словах скрытую угрозу или приказ.
На ее лбу залегла крохотная складка.
Я тяжело, шумно выдохнул через нос. Уголки моих губ с усилием поползли вверх, застывая в натянутой, усталой усмешке.
— Это была шутка.
Я выпрямил руку, указывая вперед.
— Ладно. Вот и она.
Улица оказалась узкой, тесной, но при этом живой. Между домами почти не оставалось свободного пространства. Старые деревянные балконы нависали сверху так низко, что местами казалось — достаточно вытянуть руку, и можно коснуться чужого окна. Из приоткрытых ставней тянуло домашней стряпней.
Чуть впереди собралась небольшая толпа.
Люди окружили двух жонглёров, выступавших прямо посреди улицы. Одеты они были в обычные серые рубахи с поясом, давно пропитанные потом. На ткани виднелись старые пятна, прожжённые дырки и грубые заплатки на локтях.
Между собой они перекидывали крашеные бутылки из-под вина.
Бутылки мелькали в воздухе почти без остановки. Один бросал их за спину, второй ловил даже не глядя. Затем они резко менялись местами, сталкивались плечами, крутились вокруг друг друга и снова продолжали выступление.
На их лицах лежал толстый слой белого грима, уже покрывшийся мелкими трещинами возле рта и глаз. Над глазами были выведены огромные округлые брови, а от уголков губ до самых щёк тянулась нарисованная красной краской улыбка. Носы тоже были выкрашены в ярко-красный цвет.
Во рту одного из них торчала самокрутка.
Он спокойно затягивался между бросками, выпускал дым прямо во время движений и продолжал ловить бутылки так, будто делал это уже тысячи раз.
Перед толпой стояли дети.
Оборванные, грязные, с потрёпанными рукавами и стоптанной обувью. Некоторые из них даже вытянулись вперёд, стараясь не пропустить ни одного движения жонглёров. Взрослые тоже от них не сильно отставали.
Кто-то смеялся. Кто-то переговаривался. Кто-то уже заранее держал в руках медяки.
Я смотрел на всё это без особого интереса. Наверное, потому что сейчас в голове не оставалось места для подобных вещей.
Мысль об Элис не уходила ни на секунду.
Что будет, если её действительно найдут дома повешенной? Что произойдёт потом?
И что будет, если Иви узнает об этом?
Я невольно покосился на неё.
Она шла рядом со мной и с нескрываемым интересом наблюдала за представлением. Её взгляд задерживался на бутылках, на движениях жонглёров, на смеющихся детях.
— Дядя Серж! Дядя Серж! — внезапно выкрикнул мальчишка с глубокими голубыми глазами. — А научите меня тоже так жонглировать?! Я смогу стать таким же, как вы с дядей Ригби?!
Мужчина с самокруткой не ответил сразу.
Он продолжал следить за летящими бутылками, ловко перехватывая их одной рукой. Только спустя несколько секунд он растянул губы в широкой улыбке и заговорил:
— Конечно сможешь, малыш Тон.
Он поймал бутылку за горлышко, подкинул её обратно и затянулся самокруткой.
— Но сначала придётся раз тысячу поймать бутылку лицом.
Толпа сразу засмеялась.
Второй жонглёр громко фыркнул и подхватил:
— А если зубы останутся на месте — считай, сможем и руками ловить научить.
Мальчишка только сильнее загорелся азартом.
— Я не боюсь!
— Все так говорят в первый день. — лениво протянул Серж. — А потом плачут и бегут к матерям.
— Неправда!
— Правда. Ригби вообще рыдал три дня подряд.
— Эй! — возмутился второй жонглёр. — Ты обещал больше никому не рассказывать!
Толпа снова разразилась смехом. Даже Иви тихо улыбнулась.
Я заметил это краем глаза.
Совсем слабо. Всего на мгновение. Но всё же улыбнулась.
Вскоре выступление подошло к концу.
Оба жонглёра одновременно подбросили последние бутылки вверх, затем резко поймали их — по одной прямо себе на головы. После этого они широко расставили руки и синхронно поклонились зрителям.
Вокруг сразу раздались хлопки. Люди начали бросать им медяки в старые потрёпанные шапки.
Жонглёры благодарили каждого поклоном, не переставая улыбаться своими размалёванными лицами.
Я наблюдал за этим с плохо скрываемым раздражением. Мне всегда были чужды подобные занятия.
Тратить время на то, чтобы научиться подбрасывать бутылки ради чужого смеха и пары медных...
Разве это вообще можно назвать нормальной работой?
— И ведь им не лень этим заниматься. — пробормотал я с заметным ворчанием. — Лучше бы мотыгу в руки взяли. Пользы было бы больше. Шуты недоделанные.
Я произнёс это нарочно небрежно, всё так же избегая смотреть Иви в глаза.
Она ещё несколько секунд наблюдала за жонглёрами, прежде чем спокойно ответить:
— А мне понравилось.
Я хмыкнул.
— Правда?
— Да. — не громко сказала она. — Они стараются больше для людей, нежели для себя.
После этих слов Иви снова посмотрела в сторону уходящих артистов.
— И дети на них смотрели с таким восторгом... Разве это плохо?
Я промолчал, только отвёл взгляд в сторону.
Почему-то именно сейчас я особенно ясно чувствовал, насколько тихой и осторожной она стала рядом со мной.
Раньше Иви спорила бы дольше. Сейчас же она говорила коротко.
А я, наоборот, неожиданно для самого себя продолжал поддерживать разговор. Пытался хоть как-то вытянуть её из этого подавленного состояния. Пытался заставить её отвлечься. Наверное, потому что так мне самому становилось легче.
Потому что если она начнёт снова улыбаться и говорить как раньше… тогда я смогу без лишних мыслей вернуться к своим делам.
Без чувства вины.
В голове тут же мелькнула другая мысль.
Может, она просто боится меня? Боится, что я снова разозлюсь?
Но несмотря на всё это, Иви продолжала крепко держать меня под руку. И только из-за этого её шаг оставался уверенным.
По другую сторону улицы, чуть впереди нас, уже собралась небольшая толпа. В самом центре стояла хунадовирская эльфийка.
Ее угловатое лицо сразу бросалось в глаза. Острые скулы, тонкие губы и темно-желтые глаза без привычной человеческой белизны делали взгляд тяжелым и цепким.
Женщина медленно развела руки в стороны. На каждой ладони сидело по длиннохвостому голубю. Птицы были заметно крупнее обычных уличных голубей. Их оперение выглядело ухоженным и чистым, а длинные хвосты почти касались земли.
Смотрящие вокруг люди притихли, ожидая команды.
Эльфийка коротко щелкнула языком.
Птицы одновременно сорвались с ее рук и резко взмыли вверх. Над головами прохожих поднялся шум крыльев. Голуби сделали широкий круг над улицей, расправляя длинные хвосты. На солнце перья переливались разными оттенками синего и бледно-зеленого. Когда птицы ловили поток воздуха и начинали плавно скользить над площадью, толпа невольно поднимала головы вслед за ними.
Даже дети, которые до этого шумели возле лавок, замолчали.
Несколько человек одобрительно захлопали. Кто-то бросил монету в раскрытый футляр возле ног эльфийки.
Выглядело это действительно красиво.
Когда птицы вернулись обратно, эльфийка спокойно достала из висящей на поясе сумки несколько кусков сырого мяса и скормила их голубям. По серой шкурке и длинным тонким хвостам было нетрудно понять, чем именно она их кормила.
Один из голубей жадно вырвал кусок прямо у второго, за что тут же получил щелчок по клюву от хозяйки. Толпа на это только тихо посмеялась.
Мы с Иви двинулись дальше вдоль улицы.
Чем глубже мы заходили, тем больше вокруг становилось торговых лавок. Одни торговали дешевой посудой, другие тканями, третьи старым железом, которое пытались выдать за кованное изделия. Между рядами постоянно кто-то проходил, задевал плечом, спорил о цене или просто орал, пытаясь перекричать соседних торговцев.
Ближайшая к нам лавка оказалась завалена деревянными безделушками.
На полках стояли вырезанные зверьки, птицы, кривые фигурки рыцарей и какие-то уродливые чудовища с огромными зубами.
За прилавком сидел молодой торговец с растрепанными волосами и усталым лицом. Он лениво опирался щекой на кулак, будто несколько часов подряд жалел, что вообще пришел сегодня работать.
Перед ним стояли женщина и мальчишка лет семи.
— Мам, ну пожалуйста… — ныл ребенок, обеими руками вцепившись в деревянный меч.
Меч выглядел настолько плохо, что больше напоминал кривую палку, которой отгоняют собак от мусора.
— Ты сломаешь его еще до вечера, — устало ответила женщина.
— Не сломаю! Я буду осторожно!
Торговец даже не поднял головы.
— Если сломает, купите новый, — вяло пробормотал он. — Для этого их и делают.
Женщина недовольно цокнула языком.
Я невольно усмехнулся, наблюдая за этим спором. Даже здесь, среди шума, криков и вони от ближайших переулков, люди продолжали торговаться за кусок дерева так, будто речь шла о настоящем оружии.
— Хочешь что-нибудь из этого? — спросил я, кивнув в сторону довольного мальчишки, который только что отошел от лавки, крепко прижимая к груди деревянный меч. Его мать устало улыбалась, позволяя сыну радоваться покупке.
Иви мельком посмотрела туда, затем отвела взгляд.
— Да не надо, Агнир. Зачем мне это? — попыталась отказаться она.
Я даже не стал слушать до конца. Потянул за собой к прилавку.
— Да ладно тебе. Не каждый день можно увидеть настолько ужасные поделки. Вдруг среди них найдется что-то достойное.
— Агнир, хватит. Не нужно мне ничего покупать.
— Идем, идем. Не ворчи.
Она тихо выдохнула, уже понимая, что спорить бесполезно, и пошла следом.
Чем ближе мы подходили к лавке, тем отчетливее становился запах свежей стружки и дешевого лака. На криво сколоченных полках рядами стояли деревянные фигурки зверей. Некоторые были раскрашены, другие так и остались просто вырезанными кусками дерева. У одной птицы глаз был нарисован выше другого. У медведя лапы отличались по длине. А несколько зверьков вообще выглядели так, будто мастер вырезал их в полной темноте.
Когда наши тени упали на разложенный товар, торговец нехотя, приподнял тяжелые веки.
— Прошу, господин. Все фигурки по два медяка, — его голос прозвучал монотонно сухо. Он даже не пошевелился, лишь едва заметно шевельнул пальцами свободной руки в сторону деревянных поделок.
— Два медяка за кусок дерева? — я намеренно растянул слова. В моем голосе отчетливо проступило сомнение.
Я протянул руку и взял ближайшую поделку.
Дерево оказалось сухим, шершавым, с плохо зачищенными зазубринами, которые неприятно кололи кожу на пальцах. На макушке существа торчали два неровных нароста, а спереди виднелся приплюснутый овал. Судя по этим длинным ушам и откровенно туповатой морде, резчик пытался изобразить зайца. Хотя уверенность в этом не появилась даже после того, как я трижды повернул грубую деревяшку в ладони, подставляя её под солнечные лучи.
Я замер. А затем медленно перевел взгляд с уродливого зайца на лицо стоящей рядом Иви.
Посмотрел на деревяшку. Снова на Иви. Задержал взгляд на её лице чуть дольше. И опять опустил глаза к поделке.
Иви уловила это движение. Её ресницы дрогнули, а глаза сузились, превратившись в две аккуратные щелки. Она слегка наклонила голову набок.
— Что такое? — наконец выдавила она, и в её голосе скользнули первые нотки настороженности.
Вместо ответа я придал своему лицу максимально серьезное, почти скорбное выражение, выпрямился и задумчиво потер пальцами подбородок, делая вид, будто решаю сложнейшую дилемму.
— Хм...
Иви качнула головой назад, в ее глазах мелькнула тень подозрения. На губах застыл немой вопрос, а спина выпрямилась еще сильнее.
— Нет, ну правда... — я поднес деревяшку почти к самому ее носу. — Тебе не кажется, что этот заяц слишком сильно похож на тебя?
— Что?.. — ее голос на секунду потерял ровную интонацию, став чуть выше. Она даже отступила на полшага назад, защищаясь от нелепого обвинения.
Я резко развернулся к парню за прилавком и высоко поднял фигурку над головой, зажав её между большим и указательным пальцами.
— Уважаемый, скажи честно. Ведь вылитая моя спутница, верно?
Торговец даже не изменил позы. Он лишь на мгновение перекатил взгляд с деревяшки на лицо Иви, зафиксировал внимание на её застывшем выражении, а затем так же лениво перевел глаза на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда он без малейших колебаний кивнул:
— Очень даже похожа, господин. Одно лицо.
«Ну еще бы ты не согласился», — мысленно усмехнулся я, заметив, как парень едва заметно поправил полу своего поношенного кафтана. За пару медных монет этот проныра сейчас без запинки назвал бы грубую дубовую табуретку императорским троном и расписал её удобство.
Иви перевела взгляд на фигурку в моей руке. Ее тонкие брови поползли вверх.
— Хочешь сказать... у меня такие же уши? — она коснулась пальцами своих волос, прикрывающих раковины ушей, проверяя, все ли там в порядке.
— Сходство определенно есть, и отрицать его глупо, — я самодовольно ухмыльнулся, качнув игрушку перед лицом. — Даже этот уважаемый мастер резного искусства подтвердил. Против мнения профессионала не пойдешь.
Услышав про «мастера», торговец за прилавком мгновенно подобрался. Он убрал руку от щеки, выпрямил спину и важно, с достоинством закивал, будто мы обсуждали не копеечную поделку, а подлинность древнего артефакта.
Иви замолчала.
Несколько секунд она молча смотрела на меня. Внимательно. Слишком внимательно.
Я делал вид, что совершенно не замечаю этого тяжелого взгляда, уставившись на соседний лоток с тарой. Мои губы не расплывались в улыбке, я не кривлялся как рыночный шут, но внутри все равно зудело странное, непривычное чувство.
Я и сам понимал — веду себя совсем не так, как обычно. Мрачный и неразговорчивый Агнир вдруг решил пошутить посреди улицы. Иви это тоже заметила. Наверное, именно поэтому сейчас пыталась разглядеть, какие шестеренки повернулись у меня в голове.
Но вместо колкого вопроса она вдруг резко отвернулась к прилавку.
Ее пальцы осторожно взяли другую фигурку — маленького волка. Хотя выглядел он скорее как потрепанный щенок с кривыми лапами.
Она покрутила игрушку между пальцами, рассматривая со всех сторон, а затем уголки ее губ чуть дрогнули.
— А этот волчонок... такой же лохматый и с виду диковатый. Очень напоминает тебя.
— Точно подмечено, госпожа, — неожиданно поддакнул лавочник, сияя щербатой улыбкой в надежде продать уже две игрушки.
Я повернул голову в его сторону. Тот сразу поднял руку.
— Молчу. Молчу.
Я недовольно выдохнул, чувствуя, как к ушам подступает тепло, и машинально провел ладонью по собственной макушке. Пальцы тут же запутались в жестких, сбившихся прядях. Длинные, сухие, забитые дорожной пылью. Кончики волос цеплялись за кожу, путались в узлы.
И здесь, рядом с чистой, аккуратной Иви это ощущалось особенно остро.
— Ну конечно, — проворчал я, убирая руку от головы. — Стою тут рядом с тобой как чучело. Неотесанный, заросший, еще и грязный наверняка, как черт из подземелья.
Иви тут же вскинула голову, поймав мой взгляд.
— Я такого не говорила.
— Но подумала же.
— Нет.
— Подумала-подумала, по глазам вижу, — я опустил голову, разглядывая мыски своих стоптанных кожаных сапог.
Она тихо, как-то по-доброму выдохнула. Напряжение в ее плечах окончательно исчезло, и на щеке появилась та самая ямочка.
— Ты правда... стыдишься своего внешнего вида?
Я тут же хмыкнул, расправив плечи и стараясь вернуть лицу прежнее безразличие.
— Еще чего. Мне вообще плевать, что обо мне думают всякие встречные. Да и ты бы видела мои волосы после нормального купания с мылом. Они вообще-то обычные. Ровные.
— Я видела.
Я удивленно уставился на нее, выпрямившись во весь рост.
— У тебя довольно шелковистые волосы, Агнир, — Иви сделала шаг ближе, ее голос стал тише. — И послушные. Когда они чистые, они совсем не топорщатся в разные стороны.
В следующую секунду она словно осознала, что именно сорвалось с ее губ. Иви тут же прикрыла рот ладонью, а ее глаза округлились. Из-за пальцев вырвался короткий, приглушенный смешок.
У меня в голове в этот момент мысли завязались в тугой узел, порождая слишком много вопросов.
— Подожди... Откуда ты вообще это можешь знать? Ты что...
Она посмотрела на меня снизу вверх, точно так же, как та самая деревянная фигурка зайца на прилавке.
В ее взгляде читалось такое искреннее веселье, будто я только что озвучил самую очевидную глупость в ее жизни.
—Агнир, ты чего? — Иви удивленно нахмурилась, крепче прижав к груди фигурку волка. — Забыл, что несколько месяцев жил вместе со мной и папой в одной хижине? Я видела тебя всяким. Грязным после работ по хозяйству, уставшим после рыбалки, голодным, когда ты по полдня молчал и только пил воду. Чему ты сейчас вообще смущаешься?
Я настолько погрузился был погружен в мысли о недавнем, что действительно забыл об этом.
Я дернул головой.
Жесткие пряди волос неприятно мазнули по лицу, закрывая обзор. Раздраженно зачесав их пальцами назад, я перехватил потяжелевшую от дорожной пыли ткань плаща на плече и с силой встряхнул её, расправляя складки. Я делал движения размашистыми и небрежными, всем видом показывая: ничего меня не смутило, я просто поправлял одежду.
Попытка заговорить обернулась сухим хрипом в горле. Пришлось шумно прокашляться, чтобы вернуть голосу прежнюю твердость.
— Не забыл я, — буркнул я, выравнивая тон и отводя глаза. — С чего ты взяла? Конечно, помню.
— Эй, почтенные. — Голос торговца бесцеремонно вклинился между нами. Парень тяжело оперся мозолистыми ладонями о прилавок, отчего тот угрожающе скрипнул под его весом. — Вы покупать что-нибудь собираетесь? Или до ночи тут простоите, торгуя лицами? Если вам просто поговорить охота, для этого таверны придумали.
Он шумно сплюнул на землю рядом со своим сапогом и принялся демонстративно перебирать фигурки, пачкая их пальцами в темной смоле. Его мелкие, глубоко посаженные глаза так и так сыпали искрами раздражения.
— Расслабься, приятель, — процедил я, намеренно понизив голос.
Продавец дернул щекой, его пальцы судорожно сжались вокруг деревянного бруска. На мгновение показалось, что он огрызнется, но, смерив взглядом мою ширину плеч и рукоять на поясе, он лишь злобно засопел и отвернулся, уставившись на проходящих мимо горожан.
Иви на нашу перепалку даже не обернулась.
Намного больше её занимало то, что лежало на прилавке. Вот только топорно вырезанные пузатые медведи, длинноухие зайцы или остроносые лисицы её не интересовали. Её тонкие пальцы целенаправленно перебирали фигурки волков. Ловкие ладони переворачивали одну деревяшку за другой, исследуя неровные срезы, словно она пыталась отыскать в этой куче халтуры, что-то особенное.
Наконец её рука замерла.
Она подняла фигурку, что была чуть аккуратнее остальных, но левое ушко игрушки оказалось сколотым — там виднелась светлая, свежая древесина, еще не покрытая лаком. Иви всматривалась на нее, кончиком пальца потирая этот изъян. Губы её дрогнули, и на лице появилась странная, тихая улыбка.
В ней не было веселья — скорее какая-то грустная, понятная только ей одной узнаваемость.
Я нахмурился, глядя на её выражение лица. Что за глупая улыбка такая? Зачем улыбаться колотому дереву?
Иви повернулась ко мне, протягивая фигурку на раскрытой ладони. Раненое деревянное ухо сразу бросалось в глаза.
— Возьми мне вот этого волка, Агнир.
Она чуть качнула головой, снизу вверх пытаясь поймать мой взгляд. Этот прямой, чистый взор заставил меня почувствовать себя неуютно. Я резко отвел глаза, уставившись на щербатый край прилавка, а затем и вовсе отвернулся в сторону соседних рядов.
— Может, пройдемся дальше? — недовольно буркнул я. — Поищем другие лавки. Уверен, тут найдется ещё что-нибудь стоящее. Что-то, что тебе понравится, а не эта деревянная халтурщина, сделанная калекой.
— О-о-ой! Да вы посмотрите на него! — вдруг заворчал торговец. Он недовольно вскинул руку, едва не задев мой нос засаленным рукавом. От него резко пахло дешевым табаком. — Не нравится, не бери, а честных людей не позорь! Я с братьями эти фигурки полдня вырезал, пальцы в кровь стёр! Детям нравятся наши поделки, все берут и не жалуются!
Воздух с силой вырвался через мои ноздри.
Этот придурок мало того что продавал кривой хлам, так еще и бесцеремонно влез в наш разговор, перебивал нас уже который раз, и еще смел возмущаться таким тоном.
Захотелось перемахнуть через прилавок, схватить его за грудки и вколотить эти слова обратно в его глотку.
Я наклонил голову, сдвинул брови и сделал шаг вперед, нависая над деревянным столом.
— Слышь, умелец. Я тебе сейчас эти поделки поперек горла...
Договорить мне не дали.
Сбоку, прямо под ребра, вонзились тонкие, но удивительно цепкие пальцы. Боль ошпарила кожу. Я резко втянул воздух сквозь зубы и отпрянул, растеряв весь свой запал.
Я повернул голову и покосился на Иви.
В этот раз она крутанула кожу гораздо сильнее, чем обычно. Под тканью туники точно останется багровый синяк.
— Ты чего творишь? — прошипел я, не убирая хмурого взгляда, но теперь уже адресуя его ей. — Больно же!
Она стояла неподвижно, плотно поджав губы в узкую бледную линию. Ее глаза смотрели на меня в упор — тяжело, с каким-то давящим, немым осуждением. Пряди волос едва заметно подрагивали от порывов ветра. Этот взгляд подействовал как ушат ледяной воды на голову. Я чуть не устроил драку на ровном месте из-за ерунды.
Устало выдохнув, я поднял ладонь и небрежно махнул в сторону лавочника.
— Ладно, забудь, что я сказал.
Никакой вины за свою грубость я не испытывал, но продолжать сцену под прицелом глаз Иви не имело смысла. Торговец, сообразив, что драки не будет, поспешно опустил руку и заворчал уже тише, уткнувшись обратно в свои деревяшки.
Иви медленно перевела дыхание. Опустив руку на грубые, потемневшие доски прилавка, и аккуратно положила фигурку, что держала в руках.
— Я возьму эту фигурку.
Затем ее теплая ладонь коснулась моих пальцев. Мягкая кожа ее руки ощущалась отчетливо. Она нежно потянула меня за запястье, заставляя разжать кулак, в котором я все еще сжимал вырезанного из дерева зайца.
— А ты возьмешь себе эту, — добавила она, указав кончиком пальца на деревяшку в моей руке.
— Чего? — я уставился на нее, решив, что ослышался.
Пальцами я брезгливо столкнул игрушку обратно на прилавок, ближе к куче точно таких же поделок.
— И зачем она мне? У меня что, по-твоему, медяки лишние в карманах завалялись? На кой мне сдался этот заяц?
В ее глазах мелькнуло упрямство.
Она резким движением снова подхватила фигурку и буквально впихнула ее обратно мне в ладонь, силой сжав мои пальцы поверх неровных деревянных ушей.
— Просто возьми, Агнир, — настойчиво повторила она, не отпуская мою руку. — Тебе что, действительно жалко нескольких монет?
— Мне жалко тратить монеты на мусор, — недовольносмотрел я на фигурку, но пальцы разжимать не стал.
Иви проигнорировала мою реплику. Свободной рукой она полезла в свой кошель, достала тусклые медные монеты и протянула их лавочнику. Металл негромко звякнул, переходя из рук в руки. Продавец тут же расплылся в улыбке, быстро пряча медяки в глубокий кожаный мешок на поясе.
— Пусть это будет маленьким подарком для тебя. От меня, — тихо произнесла она, улыбалась она с попыткой уговорить меня.
Я снова раздраженно выдохнул через нос.
На дух не переносил, когда за меня платили. Ладно еще кружка эля или меда в таверне после тяжелого контракта, но уж точно не детская безделушка на грязном рынке.
Чтобы вернуть остатки самоуважения, я полез в собственный карман. Нащупав нужные монеты, я с силой, со злостью, опустил их на деревянный прилавок прямо перед носом торговца — это была плата за волчонка, которого выбрала Иви.
— Теперь мы в расчете.
Иви не стала спорить, лишь молча проследила за движением моих рук.
Она взяла свою фигурку, распустила шнурок кожаного мешочка на поясе, опустила игрушку внутрь и туго затянула узел. Я же, не глядя, запихал своего дурацкого зайца в глубокий внутренний карман плаща. Деревяшка глухо стукнулась о рукоять кинжала на поясе.
Покупка вышла странной, глупой и абсолютно бесполезной.
Но, глядя на то, как Иви довольно косилась на меня, я понимал, что для нее эти куски древесины значат гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Вот только сколько бы я ни ломал голову, истинная причина ускользала, оставляя меня без ответа.