3-я Эра. 1264 год после смерти Бирюзового Жнеца.
Люди, что ещё несколько мгновений назад стояли в оцепенении, теперь хором выкрикивали:
— Слава Империи! Слава Центуриону! Спасибо за спасение!
В их голосах слышалась фанатичная преданность, но глаза оставались пустыми. Они дрожали, каждый звук исходил скорее от ужаса, чем от веры. Это не был народ, это было стадо, загнанное в угол и приученное к покорности. Они боялись не только потерять жизнь, но и потерять хотя бы видимость покровительства властей, даже если это покровительство залито кровью их же близких.
Вонь на площади становилась невыносимой. Сырая, густая, она въедалась в нос и рот, не давала сделать вдоха без того, чтобы не ощутить привкус крови. На холодных камнях лежали тела. Старики, женщины, дети. У одних лица были искажены мукой, у других — застыло выражение ужаса. Кто-то был рассечён, у кого-то ещё не успела остыть кожа. Но никто не подходил. Никто не осмеливался даже шагнуть ближе.
Любая попытка оплакать погибших заканчивалась бы новой смертью. Таков был авторитет Центуриона из Эгиды Крови. Его тень была тяжелее стали. Люди знали: даже взгляд в сторону мог стать последним.
Толпа стояла неподвижно, нервно. Женщина узнала тело мужа — её пальцы дёрнулись, но она прижала руки к груди и осталась на месте. Мужчина заметил тело отца — закусил губу до крови, но не сделал ни шага. Даже матери, потерявшие детей, не решились броситься к ним. Все смотрели на Центуриона.
Он поднял руку — и мгновенно перешептывания и выкрики прекратились. Тишина рухнула на площадь так же быстро, как вспыхнуло скандирование.
Опцион стояла в стороне, позади. Её лицо не выражало ничего: лишь холодная внимательность.
А Жук наблюдал. Его взгляд не уходил с лиц несчастных жителей города. Старый, усатый, он не прятал ухмылки. Словно находил удовольствие в происходящем, словно питался этим зрелищем — страхом толпы, унижением людей, их беспомощностью.
Центурион шагнул вперёд. Его движения были размеренными, голос — сладким и тягучим.
— Мне горько слышать, что мы не смогли оказать помощь вовремя… — произнёс он, широко разведя руки, словно пытаясь обнять толпу. Его глаза скользили по лицам, и каждый чувствовал, будто он говорит лично с ним. — Мы не прибыли так быстро, как должны были. Мы не успели предотвратить трагедию. И это боль для меня, как для служителя Империи.
Он сделал паузу, словно давая время этим словам проникнуть в сознание людей.
— Но вы ведь знаете, граждане Империи, — продолжил он, понижая голос, — мы боремся ради вас. Мы отдаём свою кровь и плоть ради порядка на наших землях. Ради того, чтобы в ваших домах был мир.
Толпа слушала. Никто не перебивал.
Центурион поднял голову выше.
— Нам горько признавать, что Фартант стал жертвой, — его голос дрогнул, будто он действительно скорбел, — мы все скорбим вместе с вами. Этот город был вашим домом. И его покой был нарушен. Мы опоздали. Мы не уберегли вас.
Несколько человек в толпе закрыли лица руками. Но они молчали.
— И знайте, кто виновен в вашей боли... — Центурион резко повысил голос. — Театр! Эти чудовища! Предатели человечности, распутники морали! Короли лжи и шепчущих теней! Они убивают даже женщин и детей! Они лишают жизни стариков. Без чести. Без цели. Лишь ради хаоса.
Толпа зашумела в плаче и шептании. Люди переглянулись, но быстро опустили глаза.
Центурион вытянул руку в нашу сторону, даже не взглянув.
— Вот они, — сказал он твёрдо. — Жертвы гнилой пропаганды Театра. Эти двое стали оружием в руках врага. Мы сумели остановить их.
Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Эти слова, произнесённые с такой уверенностью, вызывали во мне ярость. Я сжал кулаки. Слова про Марко ударили в сердце сильнее ножа.
— Театр?! Мы?! — выкрикнул я. Голос сорвался, в нём был надрыв.
Толпа обернулась. На миг воцарилась тишина. Люди смотрели на меня, как на прокажённого. Их глаза были наполнены ужасом.
Центурион не повернулся. Лишь слегка склонил голову и улыбнулся.
— Мне жаль это дитя, — сказал он ровным голосом. — Оно забыло, где его дом и кто его кровь. Поддавшись лжи Театра, поддавшись обещаниям силы и богатства, оно предало самих себя. Погубило невинные жизни людей, что мечтали о завтре.
Он сделал шаг вперёд и посмотрел на толпу с чувственным взглядом. Он впивал в слушателей слова своей манерой речи и языком тела.
— Закон Империи суров. Но суровость — это форма справедливости. Мы не делаем различий между людьми и другими расами. Закон един для всех. И Белоснежная Империя — это закон. Закон, что был и будет всегда.
Толпа вновь загудела, но теперь уже без слов. Люди понимали, что приговор прозвучал.
После слов Центуриона на площади повисла тишина. Никто не осмеливался первым нарушить её. Я смотрел на толпу, пытаясь уловить хоть какое-то движение, и на самого Центуриона, лицо которого оставалось невозмутимым. Опцион двигала взглядом по рядам людей, холодно и придирчиво, словно проверяла каждого на готовность подчиняться.
Мгновение спустя тишина рухнула. Толпа взорвалась криками.
— Убейте их! — пронзительно выкрикнула старуха, дрожащая от злобы.
— Пусть страдают так же, как страдали мы! Я отомщу за папу и маму! — закричала хрупкая девочка, её голос дрогнул, но в нём слышалась слепая ярость.
— Найдите их семьи и казните их! — проревел мужчина с густой бородой, вытянув руку вперёд.
— Покарай их за Фартант, справедливый Центурион! — уже хором подхватила толпа.
Голоса сливались в гул.
— Слава Империи! Слава Эгиде Крови!
— Смерть предателям!
— Они убили наших любимых!
Их лица искажались ненавистью. Одни кричали до хрипоты, другие бросали в нас камни, гнилые овощи, всё, что попадало под руку. В их глазах была не вера, а страх, но страх обернулся яростью. Они цеплялись за ложь, как за единственную опору, и теперь требовали нашей крови, чтобы заткнуть пустоту в самих себе.
Солдаты Империи выставили ряды передо мной и Марко. Их щиты и копья задерживали толпу, но не взгляды. На нас смотрели как на чудовищ.
Я повернул голову. Марко сидел рядом. Он не поднял взгляда. Он только дышал — значит, ещё был жив. Но его глаза были пустыми. Он уставился в землю, губы дрожали. По щекам катились слёзы, он всхлипывал и шептал, снова и снова повторяя одно и то же:
— Простите меня… Мне жаль… Мне жаль, что я такое… Простите меня…
Я сжал зубы. Хотел крикнуть, чтобы он держался, чтобы не сдавался, что-нибудь придумаем. Хотел, но не смог. Я сам уже не верил. Мысленно я был рядом с ним: хотелось сдаться, закрыть глаза и перестать бороться. Заплакать и ждать конца.
Я попытался пошевелиться. Правая рука не слушалась — сломана. Нога болела так, что в глазах темнело. Всё было разбито. Наш путь от Стилдира до этого места обернулся ничем. Я строил планы, верил, что смогу. И теперь видел: всё оказалось пустым. Всё рухнуло.
Один из стражников подошёл и грубо вырвал из-под моей руки артефакт, привязанный к запястью. Он сунул его в тот самый сундук, что мы так охраняли. В груди защемило сильнее, чем от боли в костях. Теперь я не смогу им воспользоваться. Не услышу больше голос Унылы. Я опустил голову и вздохнул, пытаясь проглотить подступающий к горлу ком. Внутри меня оставалась лишь одна мысль: ради чего всё это было?
Пока я погружался в отчаяние, толпа уже разбирала тела. Женщины находили детей и уносили их в дома. Мужчины поднимали мёртвых стариков. Кто-то рыдал, кто-то молча обнимал тело и шёл прочь. Почти на каждом лице застыла усталость — усталость от жизни в мире, где смерть рядом с каждым. Я вдруг подумал: если посмотреть на меня со стороны, не такие ли у меня глаза?
Центурион стоял неподвижно, наблюдая за этим. Затем он коротко шмыгнул и обернулся к Опциону. Она сразу склонилась в знак почтения.
— Погрузить этих троих в тюремную повозку, — сказал он, как будто речь шла о вещах, а не о людях. — Заковать так, чтобы друг друга не покусали.
— Господин, — осторожно произнесла Опцион, не поднимая головы, — может, лучше разделить их?
Центурион медленно повернул лицо к нам, потом снова к ней. Его голос оставался спокойным:
— Пусть подружатся. Их ждёт долгая дорога. Очень долгая.
Он говорил просто. Обыденность его слов била сильнее любой угрозы.
Я услышал это, но не сразу понял. «Трое». Слово повисло в воздухе. Мы с Марко — двое. Кто же третий?
Жук дёрнулся. Его лицо перекосилось, он повернулся к Центуриону:
— Трое?.. — спросил он, и в его голосе прозвучало удивление.
Он прикусил губу. На лице проступило напряжение. Он осознал, что сказал вслух то, что думал.
— Простите, господин… — заговорил он, стараясь смягчить тон. — Но ведь их только двое? Остальные… их больше нет. Мы уничтожили всех. Мы с вами… разве не так?
Его голос стал тише, будто он надеялся, что сказанное не будет воспринято как вызов. Но слова уже прозвучали.
Он не понимал. Но в глубине его взгляда мелькнул страх. Он начал догадываться: что-то идёт не так. Что-то, чего он не ожидал.
Центурион повернул голову к Жуку медленно, без лишних рывков. Его движения были ровными и точными, будто каждый жест имел значение. В этих жестах не было ни спешки, ни колебания, только уверенность человека, привыкшего к власти и подчинению.
Я впервые внимательно всмотрелся в его лицо и глаза. Это были глаза шестого Центуриона, Стража Трона — Каэля Рангрейта. Зрачки настолько тёмные, что казались лишёнными жизни. В них не отражался ни свет факелов, ни огонь костров на площади. Эти глаза будто засасывали в себя взгляд, не давая ничего взамен.
— Ты посчитал, что я ошибся? — его голос прозвучал холодно и властно. — Ты осмелился усомниться в моих словах?
Жук застыл, уставившись в лицо Центуриона. На его лице появилось выражение растерянности, губы дрогнули, но он не ответил.
— Я, Каэль Рангрейт, никогда не ошибаюсь. Каждое моё слово — это истина. Каждый мой вердикт — это закон, — произнёс Центурион, окончательно повернувшись к Жуку.
Жук машинально отступил назад. По его лицу медленно скатились капли пота, лоб заблестел. Его дыхание стало сбивчивым. Опцион, стоявшая за Центурионом, не делала ни шага, но была готова к любому приказу.
— Нет, ваше справедливость, я вовсе не… — Жук заговорил торопливо, высоким голосом, пытаясь оправдаться. Его руки начали делать резкие жесты, будто он хотел объяснить всё сразу. Но Опцион поднесла палец к губам, тихо и холодно, показывая: «Замолчи».
Жук замер. Он сглотнул, шумно, от этого напряжения его горло пересохло.
Центурион поднял руку и, вытянув палец, начал медленно говорить. В его голосе чувствовалось намеренное затягивание.
— Раз, — он указал прямо на меня.
Я почувствовал, как все взгляды собрались на мне. Жук тоже посмотрел, повторяя движение Центуриона, словно боялся не согласиться.
— Два, — палец переместился на Марко.
Марко не поднял головы. Его плечи дрожали, слёзы стекали по щекам и падали на камень под ногами.
И вдруг, совершенно неожиданно, палец Центуриона указал в сторону Жука.
— И, наконец… три.
Его голос прозвучал твёрдо и холодно.
Жук побледнел так, будто из него мгновенно вытянули всю кровь. Я раскрыл рот от изумления. Даже Марко, утонувший в собственной тоске, вскинул голову, не веря услышанному.
Жук отшатнулся, его движения стали хаотичными. Солдаты, словно заранее готовые к приказу, шагнули вперёд и отрезали ему путь к бегству.
— Господин! — его голос сорвался. Он заговорил торопливо, сбивчиво, хватая воздух. — Я не понимаю! Вы… вы не можете! Это ошибка! Я же выполнял всё, что вы приказывали! Всё, до мелочей! Я служил только Империи и Белому Трону!
Он размахивал руками, словно пытаясь доказать словами то, во что уже никто не верил.
— Я предал всех воров, которые мешали вам на Юге! Я сам вёл их за нос! Я выдал каждого, каждого до последнего! Я принёс вам их головы! — он говорил быстро, почти захлёбываясь. — Мой план с письмом Театра! Помните?! Это же я придумал! Я сделал всё, чтобы они поверили мне и попались в ловушку! Я принёс вам на тарелочке артефакт этого мальчишки! Я же доказал преданность!
Центурион молчал. Его лицо оставалось неподвижным.
— Я с вами! Я — один из вас! — почти выкрикнул Жук, его голос надломился. Он дышал тяжело, часто, и ждал хоть какого-то ответа.
Центурион слегка поправил алый воротник плаща и посмотрел на Жука искоса.
— Ты прав, — произнёс он спокойно. — Твой вклад действительно дал тебе немного власти.
Угол его губ слегка дёрнулся.
— Но ты забываешь одну истину, что тот, кто предает своих ради других, из-за возможной выгоды, всегда останется предателем и для тех ради кого он предал. Для одних ты был предателем воров. Для нас ты — предатель людей. Псина, которая ищет хозяина. А мы не держим собак в тронном зале. Для них есть псарня.
Слова Центуриона ударили по Жуку так, что он потерял дар речи. Его губы дрожали, но он не мог выдавить ни звука.
— Жук Дьюнер, ты был хорошим слугой. Но верность, проданная за золото, — это не верность, — заключил Центурион.
Жук рухнул на колени. Его руки дрожали, пальцы судорожно цепляли камень площади. Он пополз вперёд и схватил белый край плаща Центуриона, прижимая его к лицу.
— Прошу вас… господин Рангрейт, — его голос сорвался на жалобный шёпот. — Это всё, чего я добивался. Я жил только ради этого! Я потратил всю жизнь, чтобы выбраться из нищеты, чтобы снова подняться, снова стать из высшего звена! Я стар, у меня нет времени, а теперь вы хотите лишить меня всего?!
Он прижимался к плащу, хватаясь за последнюю надежду. Его седые волосы слиплись от пота, руки тряслись, голос ломался. Это выглядело жалко и унизительно.
Центурион смотрел на него сверху вниз. В его взгляде сквозило отвращение и равнодушие.
В какой-то момент вся эта сцена показалась мне настолько абсурдной, что я не выдержал и разразился смехом. Смех был резкий, надрывный, неконтролируемый. Он вырывался из груди, будто я сам не мог его остановить. Солдаты обернулись, их взгляды были холодными, но в них промелькнула тень непонимания. Все видели, что происходит что-то неестественное.
Жук вздрогнул. Он сжался, словно хотел скрыться, но не поднял головы с плаща Центуриона. Я нарочно смеялся громче, глядя прямо на него. Смех рвал мне горло, но он же и придавал сил.
— Заткнуть его, — коротко приказала Опцион, едва дрогнув пальцами. — Немедленно!
Один из солдат, стоявший рядом, шагнул ко мне и без колебаний ударил рукоятью меча по лицу. Взрыв боли разрезал голову. Я рухнул на бок, во рту мгновенно появилась кровь, из носа потекло алым. Я закашлялся, кровь выплёскивалась на каменные плиты. Но даже с разодранным лицом я продолжал улыбаться. Я не мог остановиться. Это было смешно. Это было унизительно для Жука, и я наслаждался этим зрелищем.
Центурион резко оборвал унизительные попытки Жука вцепиться в его плащ. Его взгляд скользнул по мне, потом вновь вернулся к Жуку.
— Что ж, Жук Дьюнер… — его голос звучал низко, без тени насмешки, каждое слово было отмерено и холодно. — Ты заявляешь, что достоин власти, так? Но власть не приходит сама. Её нужно заслужить. — Он чуть прищурился. — Докажи, что ты готов подчиняться, если хочешь получить право приказывать. Начни с малого. Оближи мои сапоги. Сделаешь это — и, возможно, я подумаю над твоим помилованием.
Наступила глухая тишина. Никто не осмелился даже пошевелиться. Солдаты молчали, жители, окружавшие площадь, сжали губы, их лица были каменными. Даже Опцион позволила себе короткое удивлённое движение бровей, но почти мгновенно вернула себе привычное самообладание.
Жук застыл. Его глаза расширились, он кашлянул, потом перевёл взгляд на сапоги, на Опциона, на меня. В его лице появилось растерянное выражение, он не понимал, зачем Центурион говорит такое. Но я видел его замешательство и специально криво ухмыльнулся, не скрывая боли, но держа улыбку. Я хотел, чтобы он понял: это конец его радости. Его предательство вернулось к нему же.
— Г-господин Центурион… — хрипло пробормотал Жук, не поднимая глаз. — Это… это унижение. Я ведь пришёл доказать, что готов служить, готов быть полезным… Разве этого недостаточно? Я могу… я могу принести клятву, я готов…
— Хочешь власти? — перебил его Центурион. — Нет власти без подчинения. Ты требуешь признания, но ещё даже не показал, что способен повиноваться без вопросов. Ты говоришь, что готов служить. Хорошо. Покажи это. Или встань и умри прямо здесь.
Жук задрожал. Его дыхание сбилось. Он снова посмотрел на меня, и наткнулся на мою ухмылку. Я видел, как это ломает его изнутри.
Медленно, словно ломая самого себя, Жук наклонился. Его движения были неровными, тяжёлыми. Он опустился ниже, и язык его коснулся пыльной кожи сапога. Он сделал первый робкий взмах, потом второй. И начал вылизывать грязь. Делал это рвано, неуклюже, но отчаянно.
Я смотрел и не мог поверить, что человек, которого я когда-то уважал как наставника, тот, кто учил меня, кто заменял мне отца, теперь ползёт перед врагом, лижет сапог ради сомнительной надежды на положение.
Сапог был покрыт пылью, на нём прилипшие комки грязи, кровь и копоть. Всё это попадало в рот Жука. Он задыхался, но не останавливался. Он был уверен, что этим позором он купит себе жизнь и расположение.
Центурион наблюдал за ним спокойно, молча. Несколько секунд он не отводил взгляда, а потом его лицо исказилось отвращением.
— Достаточно, — сказал он холодно. — Ты показал всё, что нужно.
Жук поднял взгляд, пытаясь уловить хоть малейший намёк на снисхождение.
— Господин, я… я сделал, как вы велели. Я доказал… Я готов служить, прошу, дайте мне шанс!
Центурион нахмурился и процедил:
— Ты не доказал свою преданность. Ты доказал только одно: ты старая псина, готовая на всё ради подачки. У тебя нет ни чести, ни достоинства. Ты гниль, которая думает, будто может прикасаться к силе. Меня от тебя уже тошнит. Сгинь, ничтожество.
Его сапог, тот самый, что Жук лизал, резко ударил в живот. Удар был настолько мощным, что Жук захрипел, его глаза расширились, и он, вскрикнув, отлетел назад. Тело, словно тряпичное, перелетело через несколько метров и рухнуло на каменные плиты. Глухой удар разнёсся по площади. Люди замерли.
Жук ещё дёрнулся, захрипел, но вскоре обмяк, распростёршись на спине, с лицом в пыли и руками, раскинутыми в стороны. Он не умер, но в нём погасло всё. Все его надежды, его планы, его вера в то, что он сможет выжить ценой подлости.
Центурион посмотрел на сапог, испачканный слюной и грязью, и с отвращением выдохнул.
— Теперь убедился, что трое? — его голос был сухим, он подводил итог. Он поднял палец, и один из солдат немедленно вышел из строя.
— Принеси мне новую пару сапог. Эти — сжечь.
— Да, господин Центурион! — солдат поклонился и поспешил прочь.
— Опцион, — позвал Центурион, даже не повернувшись к ней.
— Да, господин, — её голос был чётким и уважительным.
— Пусть солдаты помогут жителям. Организуйте похороны для их убитых родных. Вычистите площадь. Каждому из жителей — по десять серебряных за каждого погибшего родственника. Заодно — за молчание. — Он говорил спокойно, без малейшей интонации. — Оказать помощь раненым. Пусть наши целители займутся и ими, и этими троими.
Его взгляд скользнул на меня и Марко. Всё было ясно без лишних пояснений.
— Приведите их в порядок. Они должны выглядеть достойно на празднике. А затем — в тюремную повозку. Мы направляемся в западный лагерь. Там их передадут конвою, и они уйдут в порт Лузаридины.
— Поняла, господин, — Опцион поклонилась. Она закрыла глаза, слегка улыбнулась и отступила, тут же переходя к раздаче приказов. Её голос стал громким, уверенным, отдававшимся эхом по площади.
Я слышал её, но не слушал. Мои мысли были прикованы к Центуриону. Он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Я встретил его взгляд. В моих глазах была ненависть, чистая и жгучая. А в его — пустота. Он смотрел так, будто я не существовал.
Я не выдержал молчания.
Сжав зубы, через боль, через унижение и разорванную гордость, я заговорил.
— Каэль Рангрейт… я Агнир из Стилдира! — сказал я, вглядевшись прямо в его глаза. — Я не знаю, когда и как, но я выживу. Я стану сильнее, чем ты можешь себе представить. Я… я низвергну тебя с небес, спущу на землю, и даже если умру, я вернусь из мертвых. И буду преследовать тебя всю оставшуюся жизнь, и каждый день ты будешь страдать от моей ненависти!
Я сделал паузу, дыхание прерывистое, нос течёт кровью, но усмешка не сходит с лица. Внутри кипела ярость, и я хотел, чтобы она прозвучала в каждом слове.
Мои слова прозвучали громко, уверенно. Даже мне показалось, что я говорил с какой-то странной вдохновлённостью. Но внутри всё горело от боли.
Центурион повернулся ко мне медленно, почти лениво. Его глаза сужались, взгляд холодный и острый, но в его выражении чувствовалось легкое недоумение. Он скосил глаза, будто не воспринимает мои слова всерьёз.
— Агнир из Стилдира… — его голос тихий, почти насмешливый, но с явной тяжестью. — Ты много говоришь, — он сделал шаг ближе, изучая каждую мою черту. — Думаешь, что понимаешь с кем ты говоришь? Ты даже не догадываешься, перед кем стоишь.
Я сжался, и улыбался, злобно и дерзко, чтобы он почувствовал мою ярость и непреклонность.
— Я не боюсь тебя! — выкрикнул я, голос дрожал, но был твердым. — Я не прошу твоего милосердия! Я не прошу твоей жалости! Я клянусь — я буду твоей тенью, твоим кошмаром, пока ты жив!
Центурион сделал медленный шаг назад, оперевшись на плащ, поправил его на плечах. Его лицо оставалось почти без эмоций, но глаза слегка прищурились.
— Ты смел… дерзок, — сказал он. — И это… меня бесит. Ты говоришь о мести, а на деле стоишь перед человеком, который может уничтожить тебя в один миг. И всё же… — он замер, чуть склонив голову, — я чувствую в тебе что-то странное. Не ум, не силу… а волю — я вижу её.
Центурион тихо вздохнул, чуть усмехнулся, будто эта моя истерика его развеселила. Он посмотрел на меня как на маленького сорвавшегося ребёнка, но воля, которая сияла из глаз, всё же не давала ему полностью отвернуться.
— Агнир… — произнёс он медленно, почти лениво, — ты мог бы стать хорошим воином Империи. Мог бы научиться дисциплине, власти и силе. Но ты сделал свой выбор.
Он снова поправил плащ, сделал шаг назад, разглядывая меня с лёгким пренебрежением и одновременно… интересом.
— Скоро тебя не станет. — Его голос сухой, хладнокровный, но в нем скользнуло что-то, что показало, что он признаёт меня хоть немного. — И тогда всё, что ты сейчас говоришь, будет лишь эхом прошлого.
Он отвернулся, сделал шаг, а потом бросил слова через плечо:
— И запомни ещё кое что, мертвецы не умеют разговаривать.
И пошагал в сторону ворот города.
Я вдруг понял, насколько абсурдно и безнадёжно мое положение. И всё же усмехнулся. Усмешка дошла до него, он остановился на долю секунды. На виске набухла вена, но он не обернулся и ушёл.
Солдаты подошли без колебаний. Их руки были тверды, движения быстрые и отточенные. Металлические кандалы сомкнулись на моих запястьях с сухим звоном. Никаких лишних слов, только короткий приказ и тяжелое дыхание под шлемами. Я чувствовал, как холод железа впивается в кожу, ограничивая каждое движение. Марко заковали так же. Его лицо оставалось бесцветным, глаза смотрели в пустоту.
Один из целителей, окружённый слабым белым сиянием, быстро провел над нами ладонями. Жжение в костях стихло, рассеченные ткани затянулись, но это была грубая работа — не лечение, а временная заплата. Боль осталась внутри суставов, колено и локоть отзывались резкой тупой пульсацией при малейшем движении.
Нас втолкнули в тюремную повозку. Удар спины о стальной угол отозвался в груди глухим эхом. Внутри уже сидел прикованный Жук. Его тело обмякло, голова свисала, как у человека, потерявшего сознание, дыхание было прерывистым.
Снаружи кортеж выглядел внушительно. В начале — массивная повозка Центуриона, увешанная гербами и знаменами. Полотнища трепетали при каждом порыве ветра, медные наконечники копий блестели в руках стражей. Вокруг нашей клетки верхом двигались воины в черных плащах, длинные конные мечи на бедрах сверкали, когда на клинки падал свет факелов. Сзади кортеж замыкала еще одна клетка для заключенных.
Внутри повозки воздух был тяжелым и неподвижным. Толстые стальные листы не пропускали ни ветра, ни света. Только сверху, через узкие вентиляционные щели, проникали тонкие полосы света фонарей. Они резали тьму внутри, но почти не помогали — углы оставались погруженными в полумрак.
Мы сидели на жестком полу, руки закованы и прикреплены цепями прямо к стенам. Никакого люфта. Каждое движение отдавалось звоном и натяжением. Ноги были прикованы к основанию, так что даже шагнуть или развернуться было невозможно. У каждого из нас была своя железная точка — словно нас прибили к стенам.
Я поднял взгляд на стену. В центре стального листа был выдавлен герб: грифон, рвущий змею. Линии выбиты четко, каждая деталь видна. Грифон держит тело змеи, кольца ее тела изгибаются, словно под натиском. Это был символ Империи. Символ силы, победы и очищения. Для одних — напоминание о власти и порядке. Для других — знак карательной силы, уничтожающей всех, кто не вписывается в ее правила.
Я не мог долго рассматривать герб — колени и локоть горели от боли. В теле было чувство, будто кости едва держатся друг за друга.
Жук сидел неподвижно. Его веки дрожали, глаза едва приоткрывались, губы потрескались. Марко находился рядом со мной. Его одежда была вся в крови и грязи, ткань въелась, запах застоявшейся крови смешивался с потом и железом. Его голова оставалась опущенной, дыхание тяжелым. Он словно не замечал происходящего вокруг.
Цепи звякнули, когда повозка подпрыгнула на очередной кочке. Колеса глухо стучали, дерево и железо скрипели под весом брони. Я медленно повернул голову в сторону Марко. Он сидел сгорбленный, руки висели на цепях, словно тело едва держалось. На его коже виднелись ссадины и грязь, взгляд был пустым. В нем не осталось даже тени того человека, которого я знал.
— Марко… — прохрипел я. Сухость в горле мешала говорить, язык лип к нёбу, дыхание жгло.
Он не ответил. Только медленно поднял голову. Его глаза встретились с моими, и я сразу понял — прежнего Марко больше нет. Веселье, дерзость, живая искра — всё исчезло. Осталась пустота, тяжелая и непривычная.
— Тебе не идет такое выражение, — сказал я, стараясь хоть как-то вернуть его. Голос мой звучал грубо, но я не отводил взгляда. — Обычно это я хожу с лицом мертвеца, а не ты. Ты ведь всегда был тем, кто мог вытянуть меня из любой ямы. Сколько всего мы прошли, сколько пережили. Если даже ты опустишь руки, то что останется мне?
Марко моргнул, его губы дрогнули. Наконец он заговорил, но голос его был чужим, глухим, будто не он говорил, а кто-то другой через него.
— Скажи мне, Агнир… в чем смысл? В чем смысл всего, что мы сделали? Мы шли вперед, потому что хотели верить, что делаем все правильно. Но ради чего? Чтобы жизнь показалась еще жестче? Чтобы судьба смеялась над нами? — он сделал паузу, поднял взгляд выше, на потолок. Его глаза были налиты злостью. — Наши товарищи умирали. Мы проливали кровь. Мы хотели мщения? Нет. Мы хотели крови. И теперь… причина всех смертей сидит прямо перед нами.
Марко резко дернул цепи, шум заполнил тесный ящик. Он сплюнул в сторону Жука, что сидел напротив.
— Вот он. Перед нами. Человек, из-за которого мы здесь. Человек, который решил, что имеет право решать чужие судьбы.
Жук застонал. Его дыхание было тяжелым, он пошевелился, приподнялся и оперся спиной на стену. Белые усы дернулись вместе с губами.
— Какая у вас трогательная беседа… — прохрипел он. Его глаза были мутными, но губы растянулись в кривую улыбку. — Да, герб Империи. Грифон. Все видят в этом гордость и силу. Но никто не думает о том, что змея которую он терзает, питаеться чумными крысами. Грифон теоретически защищает их. Так что выходит, Империя защищает чумных крыс. Забавная логика, не находите?
Он резко скрипнул зубами, потом вытянул шею и снова уставился на нас.
— Ну что, как не родные, а? — сказал он с ухмылкой.
Марко взорвался. Он рванулся вперед, цепи загрохотали, кожа на запястьях пошла трещинами от натяжения.
Жук не шелохнулся. Только дернул плечом, чуть приподнял подбородок.
— Ты все равно ничего не сделаешь, — хрипло сказал он. — Кандалы держат крепко.
Марко задыхался от злости. — Заткнись. Еще одно слово — и я найду способ вырвать твой язык и скормить его тебе же!
— Угрожаешь? — ухмыльнулся Жук. — Ты и правда думаешь, что сможешь?
— Думаю? Нет. Я обещаю, — рявкнул Марко. Его голос стал низким, гортанным, словно зверь рычал на добычу. — Ты всегда мне не нравился. Предал Черную Руку, потом предан Империей. Я верил тебе, слушал твои советы раньше. Ты говорил, что знаешь жизнь, что знаешь, как правильно. А оказалось, что все эти слова исходили от шавки, которая кормилась в стороне.
Жук перевел взгляд на меня.
— Успокой свою подружку, — сказал он, сухо, без эмоций.
— Что ты сказал?! — рявкнул Марко и дернулся сильнее.
Я молчал. Только смотрел. Вглядывался в лицо человека, которого когда-то считал наставником. Я видел ту же кожу, те же глаза, те же морщины, что и раньше. Но теперь это был другой человек. Не учитель, не товарищ. Передо мной был тот, кто продал своих ради общественного положения. И теперь сидел здесь, сломанный, никому не нужный.
Мы встретились взглядами. Я не отводил глаз. Он тоже. Несколько долгих мгновений. Потом Жук шумно выдохнул и отвернулся.
Жук, по всей видимости, и сам понимал, что натворил. Но он не метался, не оправдывался — просто принял всё как должное, будто его судьба уже решена, и спорить с этим было бесполезно.
Я втянул в лёгкие воздух, медленно, чтобы не сорваться, и так же медленно выдохнул. Перевёл взгляд на свои ноги, на цепи, потом обратно — на Жука.
— Слушай, старик, — произнёс я спокойно, ровно, голосом, в котором не было ни ярости, ни злобы, лишь усталость и твёрдость. — Если мы каким-то образом избежим имперской кары, или же подвернётся момент настигнуть тебя… я не стану тратить слова. Я просто подойду и сожму тебе глотку. Буду держать до тех пор, пока в твоих глазах не потухнет свет. Последнее, что ты увидишь, будет моя ухмылка.
Я криво усмехнулся. Жук чуть дёрнулся, будто устраивался поудобнее, но его взгляд выдал, что слова задели. Марко молча следил за ним, внимательно оценивая реакцию.
— Верно, Агнир, — сказал Марко, ухмыляясь, но в его голосе чувствовалась злость, сдержанная лишь силой воли. — Его больше никто не прикрывает. Сейчас он — всего лишь жалкий старик. Хотел стать выше всех, а оказался ниже, чем был.
Жук обиженно усмехнулся в ответ, но в этой усмешке не было силы. Она дрогнула, словно его что-то кольнуло изнутри.
— Вот это разговор, — хрипло произнёс он. — Вот это по-мужски. Настоящая беседа старых знакомых. Ну что, не надоело языком чесать?
— Не надоело, — резко бросил Марко. Он наклонился вперёд, цепи заскрежетали и натянулись. — Мы только начали. Думал, ты выше нас? Да ты даже не грязь под ногтями у тех, кому ты недавно сапоги вылизывал. Ты предал тех, кто считал тебя другом. Ради чего? Ради шелковых простыней? Ради дешёвой роскоши?
Жук снова тяжело выдохнул и заговорил медленно, растягивая слова, будто смакуя каждую фразу:
— Мальчишка… Я не хотел быть вечно такой же крысой, как вы. Я не такой. Вы своё детство провели в ямах и трущобах. А я… я родился в Доме Дьюнеров. Несколько поколений моей семьи служили Империи. Моя кровь была чистой. Голубой. А вы — лишь уличная грязь. Но мой отец проиграл всё в карты и спился. Всё состояние, весь статус — в прах. Мне досталась лишь жизнь в нищете.
Он сделал паузу, шумно вдохнув. Его голос дрогнул, но не от раскаяния, а от упрямства.
— Я прожил жизнь, пытаясь вернуть своё место. Шёл по пути, который, как я верил, поднимет меня обратно туда, где я должен быть по праву рождения. Я знал, на что иду, и я рискнул. И остался ни с чем. Но просить прощения? Нет. Я выбрал этот путь.
Он откинул голову на холодную стену повозки и замолчал.
Я не сдержался и рассмеялся. Смех был сухим и резким. Мне было невыносимо смешно от нашей ситуации: мы хотим вгрызться ему в глотку, а сидим в железной коробке и болтаем, будто на привале.
— В Стилдире ты рассказывал нам сказки, будто хочешь поднять нас на пьедестал преступного мира, хотя сам его и придумал. Потом называл нас ничтожествами. А теперь вот — исповедь. Последние минуты, Жук? Душу изливаешь перед смертью?
Железо взвизгнуло — снаружи кто-то ударил по стенке, и возница рявкнул:
— Тихо там!
Мы молчали секунду, но ни я, ни Марко, ни Жук не обратили на это внимания.
— Нам плевать, кем ты был, — сказал я твёрдо. — Ты теперь никто. Для тех, кого ты предал, и для тех, кому ты нас сдал. Абсолютно никто. Даже меньше чем никто.
Эти слова ударили по нему. Он чуть опустил голову и на миг задумался. Но потом всё же усмехнулся и поднял глаза.
— Кот… — выдохнул он. — Кот любил вас слишком сильно. Как детей. Как семью. Он верил, что может подарить вам будущее. Что сможет вытянуть вас с улицы, сделать людьми, образованными, нужными. Но он забыл главное: в этом мире любить можно только себя. Всё остальное — слабость. Любить того, кого ты должен использовать, — глупость. Он проиграл. Потому что такие люди, как он, в моих глазах не должны существовать.
Марко заёрзал, его дыхание стало прерывистым. Он рвался вперёд, дёргал руками так, что кожа на запястьях ещё сильнее лопалась. Его голос сорвался на рычание:
— Заткнись! Не смей произносить его имя! Ты не достоин даже вспоминать его!
Жук не остановился — только тихо смеялся, хрипло, обидно.
— Успокойся, Марко, — сказал я, глядя на него. — Он этого и хочет. Ему больше нечего, кроме как вытаскивать из нас злость. Ему нечем заполнить себя, кроме как нашей яростью. Он пустой. И даже если мы разорвём его на куски, ему будет всё равно. Для него страдание давно стало привычкой. Он чудовище.
Марко тяжело вдохнул, его плечи вздрагивали. Он посмотрел на меня глазами, в которых смешались боль и ненависть.
— Агнир… — его голос был надломлен. — Он заставил нас убить столько невинных людей. Ты сам слышал, как их семьи рыдали… как кричали. Мы по уши в крови невинных. Мы тоже... чудовища.
Я закрыл глаза и выдохнул. Тихо. Глухо. Я тоже это чувствовал. С каждым ударом по телам тех несчастных одержимых я мысленно шептал прощение. Но продолжал убивать, потому что выбора у нас не было.
— Марко… — сказал я тяжело. — Если мы начнём говорить обо всём этом, мы не сможем остановиться. Сейчас это ничего не изменит. Он достоин смерти. Это факт. Но мы в одной клетке. И выбора у нас нет.
Жук хмыкнул, опустив голову.
— Наконец-то… один из вас начинает думать, как здравый человек. Думаешь, почему я тоже молчу?
— Замолчи, — сказал я спокойно. — Твой конец близко. Очень близко. Живи пока можешь. Старик.
Я откинулся, пытаясь найти удобную позу, чтобы хотя бы прикрыть глаза.
Повозка гремела, колёса скрипели. Наступила тишина. Долгая. Давящая. Только звук металла и колёс напоминал, что мы ещё живы и что нас везут туда, где, по словам Центуриона, наша смерть уже расписана заранее.
Герб на стене — грифон, терзающий змею. Холодный, жёсткий знак. Я смотрел на него, и где-то глубоко внутри себя ощущал: всё будет не так, как они думают. Я не верил в скорый конец. Я чувствовал, что впереди нас ждёт что-то другое. Не смерть.
Но и не спасение.